«Разве можно хоронить государыню в день его смерти? – спрашивал у гроба, размазывая слезы, Иван свою старую няньку, мамку Аграфену. – Разве хоронят под вечер?.. Разве это дело, когда митрополит Даниил отказался отпевать бренное тело матушки? Неужели это намёк на самоубийство матери?..»
Вздыхала и плакала старая мамка Аграфена, обнимая за худенькие плечи своего любимого воспитанника. Да не решалась зареванная мамка сказать Ивану, что митрополит нарочито умыл руки и с умыслом отказался от пышного отпевания правительницы – ради скорого жалкого ее погребения без всяких великокняжеских почестей – потому что был посвящен в тайну самоубийственного отравления ее мышьяковистым ядом…
В этот день кончины и нелепого погребения Иван был поражен не столько отказом от отпевания митрополита и присутствия на похоронах других высших иерархов церкви, сколько тем, что бояре и знать московская не изъявили никакой притворной горести, наоборот, восприняли смерть его матери с всеобщим облегчением. Это было страшно видеть пустых холодные глаза своих знатных подданных, в которых время от времени проскальзывал злорадный мстительный огонек – вот и дождались…
Всего-то было трое плакавших на погребении Елены Глинской в Вознесенском монастыре – сын Иван, мамка Аграфена и конюший Иван Овчина. Как не пытался Иван заставить брата Юрию придать своему лицу скорбное выражение, тот только пожимал недоуменно плечами и жалко улыбался встречным и поперечным своей улыбкой блаженного. С смешанным чувством стыда и отчаяния Иван заметил, что блаженная улыбка на лице его несчастного глухонемого брата была ближе и понятней людям на похоронах его матери, чем бурные рыдания конюшего Овчины…
Осознав весь ужас происходящего на похоронах, всю степень презрения и скрытой ненависти к фавориту правительницы, Иван, словно назло всем обстоятельствам и фактам жизни бросился, в объятья к рыдающему конюшему и сам забился в его объятьях в судорогах рыданий. Никто не посмел оторвать юного государя от презираемого и ненавистного конюшего, который, судя по злорадным улыбкам и злобным шепоткам рыдал не от потери любимого человека, а от бессильного отчаяния, поскольку в считанные дни мог лишиться своего положения при дворе, власти, богатства…
Иван метался на похоронах между рыдающими мамкой Аграфеной и ее братом Иваном Овчиной и словно не замечал чужих лиц среди нагоревших свечей в высоких серебряных подсвечниках. Наверное, глаза его были так заплаканы, а нервы были так расстроены, что к моменту собственно погребения гроба с бренным телом матушки он уже ничего не мог разобрать, все двоилось и троилось, а потом слилось вместе воедино в черный траурный тон…
Потери отца он по малости лет не мог осознать, а здесь, в Вознесенском монастыре все вдруг страшно и непоправимо осознал – смерть отняла у него самого близкого человека… И ближе матушки у него уже никого не будет… Никогда… Никогда… Никогда… Он вскрикнул неожиданно тонким слабым голоском, которым хотел дозваться матери, умершей и погребенной наспех в течение нескольких часов после смерти, словно всем миром злые безжалостные люди побыстрей хотели избавиться от ее бренного тела и от памяти по правительнице… И тут же потерял сознание, провалившись в черный колодец безвременья и отчаяния…
Несколько дней после похорон, которые Иван провалялся в жаре и лихорадке в постели, протекли для него одним стремительным мигом. Только мамка Аграфена, дежурившая у его постели, жаловалась юному государю про полную неизвестность деяний во дворце и тревожных ропоте, слухах, бродящих в народе московском: кто же теперь будет править государством вместо правительницы Елены согласно духовной государя Василия?
«Ропщет народ… Бояре ропщут…» – вздыхала мамка-надзирательница и подталкивала к постели воспитанника своего брата Ивана Овчину. Тот заискивающе жаловался юному государю, что число друзей и союзников его и безвременно ушедшей Елены Глинской катастрофически уменьшается с переменой обстоятельств, что можно ожидать самого худшего и непоправимого. Иван, ослабевший от спавшего жара, плохо понимал разъяснения конюшего по текущей ситуации в государстве, правительстве, боярской Думе. Совсем не доходили до сознания ослабевшего Ивана признания главы правительства и фаворита покойной правительницы, что внезапная кончина Елены является предвестницей новых потрясений и новых властителей, из сильнейшей боярской партии Шуйских…
Овчина приходил и уходил, ласкался к Ивану, стараясь хоть каким-то способом извлечь пользу для сохранения своей ускользающей власти, исходя из близости «к телу» юного государя благодаря своему родству с сестрой Аграфеной Челядниной, мамкой-надзирательницей. «Тяжело брату, ой, как тяжело… – вздыхала мамка. – Не простят ему Шуйские и Бельские союза с правительницей, твоей матушкой, Иван… Загубят его первого, а потом и до меня доберутся лихоимцы боярские…»
