Иван мучился не смыслом веры, а сутью доверия к людям и фактам. Доверия, как особого состояния души, в силу которого сирота, будущий царь во враждебном, равнодушном или бездушном мире мог полагаться на какое-либо мнение друзей и советников, кажущееся авторитетным и доказанным. «По сути своей, доверие все же сильно отличается как от веры, так равно и от уверенности в правоте и истинности. Вера превышает силу фактов и логики, доверие же касается ограниченных вопросов, находящихся в сфере человеческого познания; доверяется тот, кто не хочет или не может решить или сделать чего-либо сам, полагаясь или на общепризнанное мнение, или на авторитетное лицо. Уверенность есть сознание собственной силы воли, и состоит в доверии к истинности своего знания или правоте своего дела, доверие, напротив, проистекает из сознания слабости, неуверенности в себе, признания авторитета…»
«…Странно, я мыслю уже не как ребенок, а как будущий царь-государь… – удивился сам себе Иван, выходя из своей спальни. – …Может, так матушка моя мыслит на небесах, а я только подхватываю ее мысли, чтобы запомнить, а потом развить… – Он вспомнил советы матери оставить по себе хороший «добрый» след в памяти и сердцах людей, своих подданных. А еще матушкины беседы по вечерам о «преступном следе» согласно знаменитой Русской Правды… – Никто из государей не думает оставлять по себе дурную память, преступный след, да только обстоятельства распоряжаются иначе… Вот и тянется в русской истории кровавый след от престола. Чем отличается государев след от следа разбойников и убийц?… Матушка и то своим следом мучилась, раз заговорила про след из-под ног, который жрец мог взять от прошедшего князя или даже государя, заговорить его на радость злым духам этого места и сгубить человека… Чтобы и след того простыл… И Господь не поможет человеку за дурной преступный след…»
Уже здороваясь с первыми встречными во дворце, Иван по памяти резво восстановил высказанные ему незадолго до ее смерти размышления матушки по «Русской Правде» о преступном следе. Мол, если преступник не был застигнут на месте преступления, начиналось разыскивание «следов». Предполагалось, что там, где лежит «след» – «лицо» – улика, там, выходит, и скрывается преступник. Поэтому если найдена «голова» или труп убитого, то вервь, где лежит голова, должна разыскать виновника и выдать его, или сама вервь платила дикую виру; если украденная вещь найдена в чьем-либо доме, то хозяин дома отвечает за татьбу. Затем понятие о «лице» в Русской Правде расширялось: «лицом» признается самый «след», оставляемый преступником или вещью. Если, например, земля рассечена копытами лошадей, ногами людей или колесами повозки или если найдены остатки орудий ловли (сеть, луки) и эти следы приведут к верви, то вервь обязана найти среди себя вора, а в противном случае платит «продажу».
Если при розыске покражи «по следу» этот след где-либо теряется, то предполагается, что в этом месте находится и вор. Это положение основывалось на том, что все общины и отдельные селения, лежащие на пути следа, должны были помогать истцу открывать его продолжение. Если же какая-либо община не «отсочит от себя след», не укажет его дальнейшего продолжения или, еще более, «отобьется от следа», т. е. силою устранит истца от розысков, то предполагалось, что здесь и скрывается вор. Если след. потерян на большой дороге или в пустой степи, то всякий иск оканчивался. Вервь, к которой привел след, платила «продажу» не за воровство, а за сокрытие вора или укрывательство его; поэтому она не платила «татьбы», или частного вознаграждения. «След» как средство разыскания при иске о татьбе имел значение тогда, когда невозможен был «свод» – а именно, когда украдена была такая вещь, хозяин которой не может признать ее своею, хотя бы и встретил ее: таковы все трофеи охоты – бобры, медведи, да и пчеловодства – мед, выбранный из борти.
«Лучше всего для сокрытия преступных следов красть медведей с медом… – угрюмо со злой искоркой в глазах подумал Иван. – Недаром скоморохи и цыгане насобачились водить по городским дворам медведей ученых, их никто за своих не признает… Судьба человеческая ничто, если по отнятому следу скоморох человека сгубить может… А с ворчаньем и приплясом прирученного полупьяного от меда медведя, которого скоморохи таскают по дворам для забавы и смеха ради – след, как улика, вообще, ничто… Нет следов, нет улик… Есть одни нелепые человеческие жизни и судьбы… Плюнь, дунь – и нет следа… Сгинули… Если уж потянет на преступный след, надо в конце его оставлять пьяных от медов медведей и скоморохов… Обрываются, улетучиваются следы и дудки пьяных скоморохов бессильны и не походят на языческие заговоры…» На Сороковины вспомнил Иван жалкие, на скорую руку похороны матушки Елены в черный день третьего апреля 1538 года… Матушка преставилась сразу же после полудня, и в тот же день, ближе к вечеру была погребена в Вознесенском монастыре…
