Стоит ли говорить, что в интересах правящей партии Бельских по давнишнему уговору братьев Семена и Ивана с Дмитрием, посылать русские войска на Казань даже не замышлялось, хотя князю Булату было сообщено, что полки семнадцати городов русских идут на соединение во Владимир – под начало Ивана Васильевича Шуйского… Ведь не такой же простак глава правительства Иван Бельский, чтобы отдавать все сильнейшие полки своему главному противнику, который уже раз ссылал его в темницу на Белоозеро, только и радость от того, что не уморил там голодом, да и второй раз не прочь сослать – и с концами…
Тревожное выдалось ожидание перемен и потрясений зимой и ранней весной 1541 года на русской земле, от столицы до самых дальних ее окраин…
Бояре Ивана Бельского, обещая милость и поддержку ненавистнику Гиреев князю Булату с забвением черных дел минувшего, писали ему, что ждут дальнейших вестей из Казани о планах и действиях его и Сафа-Гирея. Такие же письма с требованием разъяснения ситуации получал и посол Кашин в Тавриде. Посол, наконец, сообщил, что никак не может найти князя Семена Бельского, чтобы сообщить ему о его прощении и о том, что он может явиться в Москву во дворец и Думу с прежними почестями простившего его государя для знаменитых верных слуг своего Отечества. Между строк Иван Бельский прочел – брат уже в поле!
Вот тогда-то Иван Бельский с двумя самыми ближними и доверенными, братом-боярином Дмитрием и дьяком Иваном Курицыным предложил государю Ивану съездить на место скорого сбора русских войск под Коломной. Предложение было высказано равнодушным будничным голосом, но сердце Ивана затрепетало – глава Думы общался не как с куклой на троне, а по-взрослому, как с настоящим государем, от которого если не все, то хоть что-то зависит в Русском государстве.
Они поехали в Коломну с небольшой свитой. Какое-то новое для Ивана, чрезвычайно сильное и трепетное чувство вдруг охватило его юную душу – то ли от начала скорой весны на излете исчезающего зимнего снежного торжества, то ли от начала новой поры отрочества с первыми взрослыми делами и неотложными вопросами. Где-то из-под растаявших на неярком солнце снегов и льдов уже выбивались островки травы и сырой земли, где-то прорывались блестящие на солнце слабые, чахлые ручейки, еще не набравшие полностью скорость и голосистость. Главное, что пахучий сырой воздух пьянил и будоражил кровь отрока, несмотря на холод и забвение сдающей свои позиции зимы под напором прорывающихся изнутри новых весенних сил.
«Как я остро ощущаю эту весну, как я не понимал этой прелести скорых перемен раньше, как дурен и нескладен был раньше, словно спал и спал, как медведь в своей берлоге… – мысленно улыбался своим весенним открытиям Иван. – …Нет, конечно же, как медвежонок, спал и готовился проспать всю жизнь под присмотром мамки и нянек, под боярским надсмотром и тяжелыми или лукавыми взглядами временщиков… Всю жизнь бездарно бы и проспал – до взрослых лет и до старости, если позволят надзиратели-временщики… А здесь весна! Нашествие весны начинается перед нашествием татар! Надо скорее расти, скорее меняться, чтобы прямо с этих мгновений весны делаться другим человеком – чище, звонче, яростней… Надо скорее расти и меняться, отбрасывая сон и пугливость, немоту зимнюю… Зима, сон, как смерть, позади, впереди новые перемены, испытания, но это чудо – жизнь, весна, свежее дыхание на сыром весеннем воздухе!.. Боже мой, я чуть не проспал начало весны, начало весеннего нашествия… Как стыдно было бы проспать нашествие, не почувствовав душою, кожей этого таинственного сырого вкуса воздуха, исходящего от приближения весны, утренней земли, небес, где весеннее солнце готовит зимнюю погибель… Как стыдно спать и чувствовать себя мертвой ничтожной куклой-младенцем, а не живым юным государем, не желающим проспать самое главное, может быть, в жизни… Потом ничего этого не будет, потом все будет другое – без чувства весны и обновления, словно маленькую куклу, становящуюся большой с глазами-стекляшками, по мере роста ее тряпичных ног и рук, будут одевать временщики в более просторные и блестящие одежды… И вдруг весна, как сегодня! И нет куклы, нет глаз-стекляшек и тряпичного сердце – есть жажда жить, любовь к нашествию весны, жизни… От такого нашествия не погибают… А я чуть не проспал его…»
