Хотел сказать боярин Семен Бельский, что история интересна тем, что многое в ней повторяется – насчет согласия в собственном отравлении великих княгинь, но вспомнил старинную русскую поговорку: «Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь». На секунду задумался – применима или нет эта поговорка к его заготовленному варианту скоропалительного отравления мышьяком великой княгини? Решил не говорить «гоп», пока сам не перепрыгнет свое препятствие и хмуро пробормотал новую пословицу, рожденную уже во времена правления Елены Глинской именем сына-государя:
– Жизнь человеческая – копейка…
– Как ты сказал, князь: жизнь – копейка?.. – оживился Моисей и блеснул тигриным желтоватым глазом. – Не слыхал еще такого сравнения. Любопытно. Первый раз от тебя такое слышу.
– Копейка, копейка… Это новая монетка Елены, взамен мечевой, легковесной или фальшивки… Жизнь – копейка, словом…
За три с лишним года, после падения Михаила Глинского, сложения полномочий регентского совета и отстранения от престола партии Бельских и Шуйских, когда у власти находилось правительство Ивана Овчины, восстановилась нормальная система управления во главе с Боярской Думой. Близость ее главы-конюшего с правительницей Еленой дало возможность употребить власть не только для проведения решительных мер во внутренней политике, в частности, осуществления денежной реформы, но и в упорядочении церковных земельных вопросов.
Правительство Овчины, сразу после компрометации Бельских, именем государя в 1535 году издало закон, ограничивающий права иосифлян, воспрещавший монастырям покупать и брать в заклад вотчинные земли служилых людей – без ведома и согласия на то правительства. Видный иосифлянин митрополит Даниил, давно державший сторону партии Бельских и старых земельных законов в пользу монастырей, ничего не мог поделать против проведения правительственных мер Овчины и Глинской в нестяжательском духе, направленных на сужение податного и судебного иммунитета православной церкви. Решительные новации правительницы Елены и конюшего Ивана в духе нестяжательской проповеди Нила Сорского, Вассиана Косого против вотчиновладения монастырей снова коснулись новгородских земель. Именно в новгородской епархии, где епископскую кафедру с 1526 года возглавлял Макарий, вроде как иосифлянин и противник нестяжательства власти, тихо, без лишнего шума и церковного возмущения отписали все пожни, принадлежащие местным церквям и монастырям, и заставили арендовать их у государства.
Именно в годы правления правительницы Елены и прочного удерживания власти правительством Телепневым влияние митрополита Даниила при дворе становится подчеркнуто минимальным – его беспринципность и услужливость не отзывается в сердцах правительницы и конюшего благодарностью, а воспринимается как само собой разумеющаяся обязанность высокопоставленного церковного служащего. Красноречивым свидетельством девальвации силы и мнения митрополита, как главы стяжательской партии иосифлян, стали резкие правительственные меры по ограничению вотчинных прав церкви и монастырей, а также по привлечению церковных средств на государственные нужды. Для осуществления правительственных анти-стяжательских мер требовалось идеологическое обоснование. Не случайно в то время, когда правительство Овчины прочно удерживало власть и положение правительницы Елены, управляющей Третьим Римом именем младенца-государя, было незыблемым, возникли послания к митрополиту Даниилу ведущего московского дипломата Федора Ивановича Карпова, получившего думный чин окольничего. Обращение дипломата к митрополиту с ненавязчивыми советами прибегнуть к нестяжательской «умной молитве», пересмотра участи осужденных церковным собором, таких, как Максим Грек, скреплялось сквозной мыслью о неправедном суде и беззаконии.
«За милосердие наместник и князь бывает любим своими подданными, а за приверженность к справедливости его боятся, ибо милость без правды есть малодушие, а правда без милости есть мучительство» – писал дипломат Карпов митрополиту. Однако на призыв к милости дипломата митрополит ответил призывом к «терпению».
Задетый за живое равнодушно-циничным призывом Даниила к «терпению» государственный муж развертывает выстраданную им программу справедливого устройства общества. Задаваясь вопросом – «что является опорой дела народного, царства, владычества – правда или «терпение», Карпов дает ответ: «Дело народное в городах и царствах погибнет из-за долгого и излишнего терпения; долготерпение без правды и закона общественного в людях доброе разрушает и дело народное в ничто обращает, дурные нравы в царствах сеет…»
