Государственный муж Карпов тонко иронизирует над призывам митрополита к «терпению», подразумевая под ним практику и последствия субъективного правления, опирающегося не на закон, а на прихоти властителя суда – у дипломата понятие «грозы как устрашения государского» уже не атрибут власти, а атрибут закона. В послании Федора Карпова иосифлянину митрополиту рассуждения насчет того, что существование власти оправдано соблюдением правды в государстве, служением общественному благу, смыкаются, опираются на протест Нила Сорского, Вассиана Косого, Максима Грека против монастырских стяжаний и преследований за убеждения и мысли о пределе и гармонии власти церковной и светской. Развитие русской политической мысли, отраженной в посланиях дипломата Карпова к митрополита Даниилу, должно было так или иначе найти выход в реальной политической практике. Но как, каким образом?.. Со злым человеческим или государственным умыслом, ради зла или без зла вовсе?..
Елена Глинская всегда в делах больших и малых наставляла своего возлюбленного, главу правительства Ивана Овчину:
– Только без зла вопиющего твори дела государственные… Только без лишней крови… И так ее уже предостаточно пролилось… У меня-то хоть какие-то оправдания есть за кровь пролитую, жертвы бессмысленные… Ради сына-государя иду на них… Если я их пощажу, то оно сына не пощадят…
– А у меня есть только одно оправдание… – отвечал конюший Иван. – Я все делаю ради любви к тебе… Господь простит… Бог сам есть любовь… Вот, я даже своего ученого советника Федора Карпова настропалил с митрополитом Даниилом переписку завести о правде и милости… Ибо правда без милости есть мучительство… И любовь без милости – тоже мучительство… Ты, великая княгиня, уже больше мучишь в любви, чем милуешь…
– Странные речи слышу от тебя, Иван… Будто мы не повязаны тобой одной веревочкой судьбы…
– Как веревочке не виться… – тяжело вздохнул Овчина. – Я о другом сейчас… Под тяжестью дел и хлопот… – Он тяжело посмотрел на Елену и та вздрогнула от его сурового взгляда, в котором только что было столько нежности и любви. – …Под тяжестью преступления ради престола твоего сына многое в жизни пересматривается и отметается…
– Так и нашу любовь скоро можно, как сор какой, вымести из дворца… – Елена нахмурилась и спросила с горьким вызовом. – Так что ли, Иван?
Конюший закрыл глаза и с мучением души выдохнул:
– Не знаю, милая, не знаю… Мне часто страшно за тебя, за нас с тобой… Неподъемную ношу любви мы взвалили на себя… Она нас раздавит, даже если мы отстоим престол, сохраним для твоего сына…
– Ты так часто подчеркиваешь – для твоего сына… А если бы Иван был наш сын? Что тогда?..
Овчина прошелестел одними побелевшими губами:
– Иногда мне кажется, что наш сын с тобой – глухонемой Юрий…
Елена поглядела на него ненавидящими глазами, но ничего не сказала сразу. Долго молчали. Долго молчали. Наконец, она не выдержала гробового молчания и спросила любовника:
– Почему ты так зло сказал про Юрия?..
– Потому что ты одна приняла решение убить своего третьего сына во чреве твоем… нашего сына…
У Елены от злости сузились зрачки и тоже побелели губы, когда она с ненавистью прошипела:
– Если бы я родила третьего сына, ты бы первый встал в ряды заговорщиков против маленького Ивана на престоле… Уверена… И любовь свою ко мне использовал во вред Ивану… И свое влияние на меня тоже бы использовал против государя-младенца… И я могла бы не устоять… Я баба слабая… Могла бы слабинку дать… Дядя был прав… Роди я незаконного младенца от тебя, меня бы давно убили… Гораздо раньше, чем ты думаешь… И не рассуждали бы, убивая о высокой и низкой любви… Смерти на любовь наплевать…
Уходя от правительницы, усладив ее ласками опытного любовника, Овчина уже в дверях горько промолвил:
– Что-то выхолостили мы сами в наших доверительных отношениях… И все у нас уже не так как раньше… – И уже совсем еле слышно. – Когда ты еще обладала даром чадородия и материнства… Ты живешь только Иваном… Посвятила только ему всю жизнь, а меня из нее вычеркнула… Сделав из меня рабочий инструмент государевой политики и наслаждения… И вся любовь…
Елена расслышала только обрывок фразы после слово «материнство» про Ивана. Хотела спросить с нескрываемой горечью – «Ты считаешь меня плохой матерью по отношению к несчастному Юрию?», но только бессильно в прощании махнула рукой.
После ухода долго не могла уснуть и вспомнила, что давно не была у своего духовника, отца Питирима. Она захотела покаяться в своих грехах тайной любви, убийстве их с Иваном ребенка, в других – в заточении дяди Михаила в темнице, где его ее любовник быстро уморил голодом… Она вдруг устрашилась того, что долго таилась, не обращалась к своему духовнику, как свершителю таинства покаяния… Конечно. Елена знала, духовнику под страхом потери духовного сана запрещается открывать грехи исповедующегося или укорять его за эти грехи, но ее вдруг пронзила мысль: «А если он вдруг расскажет все митрополиту или еще кому? Ведь это будет не только мое уничтожение, но и сына-государя…»
