И вот любовь мужчины и женщины… Любила ли она государя Василия? Конечно, да? Но ведь еще сильнее привязалась – душой и телом! – к любовнику. Именно эта греховная любовь, с точки зрения монахов и бояр, завистников-ненавистников знатных, когда-то, сразу после смерти первого мужа, стала для Елены наисильнейшим выражением личного самоутверждения в роли правительницы, правящей огромным государством именем сына…
Но, сделав своего возлюбленного, потрясающего воеводу-любовника Ивана Овчину-Телепнева-Оболенского конюшим, главой московского правительства, она пожертвовала ради будущего светлого Третьего Рима, царства в нем своего сына-первенца своим ребенком, возможно, третьим сыном… Обрекла его на убийство, стала сама убийцей, лишившись за то дара чадородия и материнства… И за этот грех расплата Божья всегда перед глазами Елены стоит – глухонемой беспамятный сын Юрий… Она расплачивается за глухоту и немоту Юрия, как паршивая девка-блудница… И уже сама путается в страшных видениях, от кого зачала и родила его, вроде должна была от законного мужа, а выходит от греха с любовником… Отсюда и самоотрицания себя, своей греховной плотской любви с конюшим-любовником…
Потому и прав Иван Овчина – своей тонкой душой и чутким сердцем осознает, что рвется их любовь, рвется их счастье любящих, в никуда отлетает их пыль любовной страсти. Любви их надобно бы расцветать с каждым годом, а она увядает, чахнет на корню, – и сил жизненных не хватает у возлюбленных защитить ее, спасти от печали и горя, которые вот-вот нагрянуть могут…
Как было бы чудно, если бы их любовь, Елены Прекрасной и Ивана Воеводы расцвела на Руси вместе с расцветом их Русского государства, и всеми их подданными с каждым годом их правления все более и более понималась и принималась, как совершенная полнота жизненной взаимности и простого человеческого счастья… И на их примере влюбленной великой княгини и влюбленного главы правительства любовь их стала бы считаться высшим символом идеального отношения между личным началом и общественным, государственным целым!
Уже засыпая, правительница Елена вспомнила, что в пророческих книгах Ветхого Завета отношение между Богом и избранной народностью изображается преимущественно как союз супружеский. А отступление народа от своего Бога – уже расценивается не иначе, как блуд. Подумала горько Елена; «Богу – Богово, а кесарю-кесарево… Мой брак первый обозван блудом, и любовь нашу с Иваном люди блудом зовут тоже… И духовник мой никогда не узнает о моем убийстве третьего сына… И быть мне проклятой всеми, начиная от Соломонии… И не знать мне покаяния и прощения от людей и Господа… За что?.. Один только свет есть в окошке в разнесчастной жизни моей – это сынок смышленый, святыми отцами отмоленный… Это мой последний светлый лучик в темной жизни моей – сродни смерти раньше времени…»
Елена все же пошла к духовнику, но, конечно же, не было никакой речи о ее покаянии в собственных проступках и грехах. Она пожаловалась на ухудшение здоровья с некоторых пор и спросила:
– Не связано ли все это с отрицательной оценкой подданных государя моим неудовлетворительным правлением?
– Что ты матушка, что ты… – запричитал священник. – Твои подданные счастливы при твоем правлении… Одна твоя счастливая копейка чего стоит… Она одна перевесила все зло от лихих денег… Спаси тебя, Господи, только за это… А ведь есть еще украшение столицы, возведение крепостей во многих русских землях…
Священник, захлебываясь, пересчитывал все блага и добрые дела, сделанные великой княгиней во время ее недолгого правления… После них, по его словам, и зло позабыто, и злые слухи рассеялись, и все плохое и глухое улетучилось, освободив место для счастья… Елена слушала в пол-уха, потом и вовсе перестала улавливать смысл в восхвалении ее порядков – ее добрая «копейка» все зло перевесила…
«А ведь чуть не покаялась перед ним в грехе прелюбодеяния и грехе детоубийства… – подумала Елена и похолодела, представив на мгновенье, что вдруг ее духовник по инстанции донес это до митрополита, а тот дальше, неизвестно куда, ее врагам и недругам в Отечестве и вне его. – …И все, конец… И зло с личиной добра победило бы, закравшись в сердца ее подданных, смутив их грехом и ересью… И порицаемые всеми ложь, блуд, измена и прочие безобразия, подходящие под понятие зла, змей подколодной, укрывшись на груди православных подданных, укололи, оскорбили своими жалами их сердца и души…»
Духовник все продолжал утешать великую княгиню словами, что ее подданные любят ее за творимое ей добро… А сама правительница в своих мыслях перескочила легко от добра ко злу: «В каком-то смысле Зло означает страдания живых людей и в душах их могут возникнуть смуты и кощунственные нарушения нравственного миропорядка… И вечный мировой вопрос о преобладании на белом свете добра или зла решится настроем души человека на зло или добро – и оттого быть в мире пессимистам и оптимистам, счастливым и несчастливым, влюбленным и ненавистникам…»
