Матушке так хотелось поставить на ноги своих сыновей, даже в несчастье одного из них, так хотелось защитить их своей материнской любовью, догадываясь, что она так кратковременна и летуча, что дни ее уже сочтены. Потому последний год своей жизни во время своей тяжелой неведомой болезни, свалившейся на нее невесть откуда, как из торбы проклятья Соломонии Сабуровой, Елена, часто выезжая на богомолья в монастыри, часто с детьми, все остальное время посвящала только Ивану и Юрию. Словно спешила насладиться материнским общением, вдохнуть искорку любви материнской в души сыновей, одного просветить и наставить для скорого царствования, другого попытаться спасти от беспамятства и немоты вопиющей.
Как юному государю Ивану были памятны те вечера с матушкой, так много оказалось в его жизни с ними, с любимой, обожаемой матушкой…
Когда уже много лет спустя, во время его воцарения в Третьем Риме, в бурные мирные или тяжкие военные годы, он старался воскресить в своей памяти, своем воображении черты этого бесконечно любимого, просто обожаемого существа, у него всегда навертывалась мысленная пелена слез… Самое удивительное, что с какого-то времени жестокой юности Иван разучился плакать, не то что равнодушно взирал на мир, но скорее, без излишней сентиментальности, пылкости и открытости сердца, распахнутости души – так было проще, так было верней и надежней жить и выживать в жестоком страшном мире взрослых. А обращаясь в памяти, в своем воображении к образу обожаемой матушки, государь как бы на машине времени оказывался в детстве, где у него была только одна любовь и защита от зла и холода мира – его любимая, просто обожаемая матушка…
Потому и пелена слезная существовала только в воображении, а не наяву. Потому и слезы душили государя несколько отстраненно, как бы вдалеке от ныне происходящего, вдалеке от текущих мгновенных «здесь и сейчас». Ибо в этих реальных «здесь и сейчас» уже не могло быть той упоенной радости постижения мира – вместе с матушкой, ее чудного образа – бесконечной любви и надежной защиты…
Когда Иван усиленно старался вспомнить мысленно свою матушку или когда это давалось без всяких лишних усилий и внутренних напряжения – но, главное, давалось, и не растекалось, не уплывало на волнах времени, он в слезной пелене, как чудо из чудес, видел свою матушку, как в те славные времена вечерних чтений-бдений…
В слезном тумане видел невероятно красивую, добрую и нежную, без всяких признаков болезни, нездоровья и старения, в чудесном состоянии ускользающей молодости и душевного покоя, в нежном цветении крупных продолговатых серых глаз, излучающих потоки света, любви, ласки… И так красивы были ее длинные густые каштановые волосы, которые она заплетала то в толстые косы, то распускала, и маленькая родинка на точеном подбородке и стройная лебединая шея, и чудные нежные руки матушки, которыми она так часто ласкала их с братом, мягкие-мягкие, добрые-добрые, которые они с братом целовали и прижимали к своей груди… Так уж получилось, что первым стал целовать руки матушки Иван, а меньшой брат быстро перенял у него его привычку, стал тоже целовать и прижимать к груди…
«Значит не такой уж он был безнадежный в физическом своем несчастье – в своей глухоте и немоте с беспамятством, княже-братик Юрий, раз волны нежности и любви доходили до его сердца…» – думал в слезах Иван тогда и потом в мгновенных и текучих «здесь и сейчас»…
Всему светлому и доброму в жизни Иван обязан был тем волнам нежности и благодати, что он впитывал детской душой в обожании матушки… Насколько он смутно представлял образ далекого отца, настолько живо и глубок рисовался образ в воображении государя матушки – но, обязательно в слезной пелене… И всегда, когда в мысленных слезах ему этот долгожданный образ удавался, теплая волна безнадежного обожания и детской нежности рвалась из груди государя наружу – и он ничего не стыдился в очистительных мысленных слезах… Слез-то настоящих не было, была волна благодати и слезы преображения Господня, когда благая детская жизнь тогда с матушкой сулило благое спасение от зла и грехов взрослой жизни…
«Благ блажи благому благое… С Богом, с матушкой пойдешь, до благого путь дойдешь… – Часто тешил себя добрыми поговорками государь, словно подставляя память и душу благой волне из матушкиного детства. – По благостыне своей человек спасается… Опричь руги, пользуемся от благостыни прихожан, от благостыни подданных… Благолепие веры надежды и любви, от них Божье благовещенье: крота Господь ослепил за то, что тот рыл землю на Благовещенье, когда благих вестей ждут, верят и надеются на лучшее, на добро с любовью…»
С самых ранних детских лет общение с матерью Иваном в вечерние часы чтений и неспешных бесед воспринималось им в первостепенном библейском значении этого слова: материнское Благовещенье – это добрая, радостная весть, чудное, счастливое благовестие. У Ивана и праздник Благовещения, бывающий 25 марта, воспринимался и с благой вестью от Господа, и с благой вестью от матери.
