Я не мог пойти за Тисааной в одиночку. Не в этот раз, не так, как когда ее захватил в плен Атрик Авинесс.
Я любил Тисаану так сильно, что разорвал бы на куски любого, кто посмеет ей угрожать. Но я изучил ее достаточно, чтобы видеть даже то, чего она не могла мне сказать сама.
К Тисаане вернулась ее сила. Она была сильным бойцом и еще более сильным повелителем магии. Я знал это, потому что учил ее и видел, как она поднимается на мой уровень, если не выше. Она рассказывала мне о том времени, когда пряталась у всех на виду в домах треллианских лордов. Она знала, как с этим справиться.
И она отправила нам сообщение. Да, я мог бы прямо сейчас погнаться за повозкой, перебить всех, кто попадется на глаза, и вернуть Тисаану, пока работорговцы еще не добрались до имения Зороковых.
Но если я так поступлю, она разозлится на меня, ведь так я спасу ее, но не добьюсь победы для всех.
Повязка не говорила: «Я здесь. Приходи меня спасать».
Она говорила совсем другое: «Я здесь. Приведи мне армию».
– Если выступим сейчас, – угрюмо произнес Брайан, – сумеем перехватить повозку еще по дороге до имения Зороковых.
Он уже тянулся за своим мечом. В любых других обстоятельствах я бы сильно удивился тому, что он так рвется в бой, чтобы спасти Тисаану. Но я сказал:
– Нет. Мы поедем в Орасьев.
Брайан посмотрел на меня как на сумасшедшего:
– Тисаану сейчас везут куда-то в цепях – и ты не хочешь ее освободить?
О, я хотел. Я так хотел ее освободить, что желание причиняло физическую боль.
– Мы освободим ее. – Я крепче сжал в кулаке ткань и посмотрел на Саммерина. – Но она не хочет спасения для себя. Она хочет покончить с Зороковыми раз и навсегда. Поэтому вот как мы поступим. Доберемся до Орасьева как можно быстрее. Соберем повстанцев, а потом уничтожим этих мерзавцев. Вот чего хочет Тисаана.
Я почувствовал, как в артефакте, который я носил с собой, пульсирует магия, странная и достаточно могущественная, чтобы изменить реальность.
– Я не понимаю, как… – Судя по виду Брайана, мои доводы его не убедили.
– Я не спрашивал твоего мнения, – отрезал я.
Саммерин медленно поднялся на ноги, убрав руку с горла. Рана все еще выглядела ужасно, но ему удалось остановить кровотечение. Я осмотрел друга с ног до головы:
– Ты в порядке?
– Готов свергать империю, – хриплым шепотом ответил он.
Я едва не рассмеялся:
– Рад это слышать, дружище.
Усадьба Зороковых не уступала по красоте усадьбе Микова, если не превосходила ее. Имение Зороковых определенно было больше, а признаки богатства здесь – назойливее. Эсмарис обладал огромной властью, ему не требовалось кому-то что-то доказывать, и дом отражал это. Все в его усадьбе было искусно вырезано из белого мармора, не нуждающегося в дополнительных украшениях, чтобы заявить о безумно высокой стоимости – она и так чувствовалась.
Зороковы предпочитали крикливую роскошь. Крыши зданий блестели серебром и золотом, возвышаясь над нами уступами, словно гора из слоновой кости. Пока повозка с грохотом въезжала в ворота, все ее пассажиры молчали. В телеге сидело не менее десятка человек в цепях, хотя только у меня на запястьях и лодыжках было по несколько оков. Меня приковали к решетке, скамейке, к цепям, надетым на меня же… похитители будто боялись, что я улечу.
Я бы, конечно, не стала улетать. У меня очень хорошо получалось быть идеальной рабыней, идеальной пленницей.
За свою жизнь я уже много раз оказывалась под входными арками вроде этой. Тем не менее каждый раз, когда на меня падала тень от герба очередного лорда, я замирала. Будучи ребенком, я всегда стояла у другого входа, возвращалась к другому господину.
Я подавила страх. Детство осталось далеко позади.
Пока мы ехали по городу, я наблюдала за окрестностями, запоминая планировку. Территорию защищали две стены: одна – вокруг города, другая – вокруг самого имения. Я отметила, что улицы широкие и очень прямые. Удобно.
Маленькая девочка, узнавшая меня на рынке, тоже оказалась в повозке. Она сидела напротив, вытянув шею, и наблюдала за мной всю дорогу. Теперь она наклонилась ближе и тихо спросила:
– Ты действительно убила Эсмариса Микова?
В ответ я покачала головой, имея в виду не отрицание, а призыв к молчанию, но слишком поздно.
– Не разговаривай с ней! – прорычал один работорговец и так сильно ударил девочку по лицу, что ее отшвырнуло на сидящую рядом женщину.
– Не смей ее бить! – рявкнула я прежде, чем смогла сдержаться. – Она…
Удар. Затылок пронзила боль. В глазах потемнело.
Я пришла в себя все еще в цепях. Голова раскалывалась, сводило желудок. В полубессознательном состоянии я упала на четвереньки, и меня вырвало.
Все чувства притупились. Когда они начали возвращаться, первое, что я услышала, был звук, выражавший отвращение.
– Вот тварь, – пробормотал грубый женский голос. – А мне теперь убирать.
