А откуда бы ей уметь? Старики, что приютили ее, явно не думали о подобных забавах. Жили они в домике на отшибе разоренной деревни, в которой редко раздавался детский смех. Да и Хельга лет до десяти-двенадцати сторонилась людей, пугаясь своего жуткого происхождения. Постепенно, конечно, оттаяла, нашла себе приятельниц да подружек, так те уж про качели к тому времени позабыли.
— Иди сюда, я научу. Смотри! — Али с озорным видом устроился на качелях, оттолкнулся... Черные локоны будто крылья птицы, неуловимые гибкие движения, и простая деревяшка на двух веревках превратилась в нечто чудесное. В нечто, позволяющее человеку — летать.
Хельга забыла, как дышать. Сильнее, свободнее, выше, выше...
— Ах! — девушка громко вскрикнула и тут же с облегчением рассмеялась, когда Али, обернувшись вокруг перекладины, совершенно целый опустился вниз.
— Ну что, я тебя соблазнил? — кокетливо подмигнул сестре художник и спрыгнул на землю, освобождая качели. — Только тебе сразу так сильно не стоит, хоть ты и утбурд.
— Так-то я сразу забоюсь, — ответила Хельга. Помялась чуть-чуть — да и распустила светлую косу. Она тоже хотела взлететь.
Первые движения давались ей с трудом. Нежити, которая никогда не знала своей подлинной силы, но неизменно ее чувствовала, странно было ощущение неловкости. «А Марчелло каждый день такой», — мысленно посочувствовала другу девушка. Она то и дело путала, когда вперед тело, когда ноги, как прикладывать усилие...
— Стой, — Али крепко придержал веревку, прищурил глаза, будто что-то решая, и сказал: — Не думай ни о чем. Просто чувствуй, а я помогу.
Утбурда не учили ходить. Трупик младенца медленно рос, рос под землей у кромлеха вервольфов и выбрался на поверхность уже подросшей трехлетней девочкой.
Зато теперь ее учили иному. Нежные руки художника вдруг сделались властными и сильными. Они подсказывали ей движения, поддерживали ее, поддерживали надежно, чтобы в конце концов отпустить.
И Хельга полетела.
— Али! Марчелло! Смотрите, смотрите!
Ветер в лицо, земля качалась перед глазами, дальше — ближе, дальше — ближе, выше, выше, выше... Слишком высоко!
— Али!!!
Руки брата в мгновение ока остановили качели. Хельга упала в объятия Али, и мир вокруг закрутился, поплыл, покатился... Они покатились по мягкой пахучей траве, а черные локоны пахли травяным мылом, и ветром, и домом. Теплые губы парили над ее пылающей кожей, зеленые глаза мерцали близкими и родными звездочками. Кажется, где-то поодаль замелькали фонарики светляков.
— Али, у меня получилось, правда?
— Получилось, маленькая, и еще выше получится.
— Марчелло, ты видел? Видел? — Хельга выпуталась из волос Али и преданно посмотрела на друга.
А тот улыбнулся. Впервые за два с лишним года, что они были знакомы, Марчелло улыбнулся — так. Осторожно подошел к ним, встал рядом, явно не решаясь тревожить близость брата и сестры, и робким басом спросил:
— Али, а ты меня научишь?
Первый крест на самом-то деле первым не был. Марчелло заметил его на стене дома, когда собирался приклеивать очередную листовку. Он озадаченно посмотрел на здание, нашел знак эльфийских мастеров и, пораженный отвратительной догадкой, круто развернулся. От начала улицы он обнаружил еще несколько домов, где жили городские эльфы. На каждом из них темнел жирный киноварный крест. Дома людей и гномов подобным символом отмечены не были.
В глупом порыве Марчелло попытался стереть краску — и, разумеется, ему это не удалось. Что ж, хотя бы наклеит поверх листовки. До первых стражников, которые сорвут крамольные клочки бумаги, прочитанные едва ли тремя-четырьмя горожанами.
После невозможно сказочного вечера, проведенного вместе с любимым и подругой, после ошарашенного взгляда Энцо, когда Марчелло неловко поцеловал брата перед сном в щеку — а что, Али и Хельге можно, а ему — нет? — после удивительных снов, в которых его несуразное тело парило над родным городом, этот самый город предавал его.
Марчелло лет с тринадцати не питал иллюзий в отношении Пирана. Он начал работать, выглянул из тепла отчего дома и библиотеки и тут же заметил все неприглядные, если не сказать, мерзкие гримасы и ужимки столицы. Смрад бедных кварталов, избитые и забитые слуги и подмастерья, торговые казни, воровство, проституция, глумления стражников над детьми-попрошайками, роскошные одеяния служителей не меньше, чем дюжины религий, и согбенные спины верующих — все это он видел и осознавал. Но видел и другое.
Трогательная взаимовыручка совершенно чужих людей, которые просто жили в одном доме. Слаженная работа в мастерских. Танцы и песни на ярмарках. Несмолкающий гул в стенах университета в перерывах между занятиями. Приветливая улыбка шустрого саорийца в чайхане. Ароматы магнолий, жасмина и драконовых деревьев весной. Голос Хельги в утреннем безмолвии библиотеки. Марчелло любил свой Пиран невзирая на все его отвратительные нарывы и зловонные язвы.
Невзирая на его очередное предательство.
— Видел кресты? — вместо приветствия сказал ему Али, когда любовники встретились у отцветающих кустов рододендрона.
