С тех пор так и повелось. Одни просили официальной церемонии и обговаривали ее форму с командиром, другие просто сообщали товарищам, мол, теперь мы — муж и жена, ответственность за детей понимаем и принимаем.
И вот теперь к третьему командиру армии пришли две пары с просьбой провести обряд так, как его не проводили уже много лет. А когда-нибудь вообще проводили?
— Уверены, командир, — хором ответили Анджей и Марта, прижимаясь друг к другу плечами и переплетая пальцы.
— Ева, — с легкой укоризной в голосе отозвался Шалом, а Эрвин выразительно растрепал свои почти полностью седые волосы.
— Гав! — добавил Фенрир, радостно помахивая куцым хвостом, хотя его никто и не спрашивал.
Не зря, ох не зря Раджи звал ее ведьмой. Впрочем, положа руку на сердце, знались с магией все подпольщики по отдельности и «Дети ветра» вместе с боевым крылом «Фён» как единое целое. Зося подумала об этом, когда в очередной раз застыла, очарованная самой настоящей волшбой.
Она выкроила время, чтобы до свадьбы наведаться в приют, а потом в Блюменштадт.
На крыльце в очередной раз расширяемого бревенчатого дома ее встретил отец. Годы щадили могучего крестьянина, и зеленые умные глаза его по-прежнему глядели внимательно, цепко, а силушке позавидовали бы иные из молодых. Но натруженные мозолистые руки плотника мелко подрагивали, а в суровом лице проглядывало что-то жалостливое, стариковское, от чего у Зоси екнуло сердце. Удивительно. Богдан еще отроком потерял обоих родителей, после похоронил горячо любимую жену, сам вырастил дочку, сносил все тяготы одинокой жизни, пережил давние мятежи, проводил в последний путь многих из тогдашних своих товарищей и еще больше подпольщиков. Но эти утраты, казалось, даже не гнули высокого, статного будто столетняя сосна, мужика.
Удивительно, потому что подкосила его гибель зятя. И пусть внешне Богдан оставался еще полным сил, но Зося чуяла: отец ее сломался изнутри. Полгода, год, пять лет? Сколько ему отпущено?
Но тревога посторонилась, отступила, когда Богдан лукаво подмигнул своей дочке и, крепко взяв ее за руку, повел за собой.
— Только тихо. Не спугни, — велел он вполголоса командиру армии, как много лет назад приучал маленькую девчушку не шуметь в лесу, чтобы вдоволь полюбоваться на дикую живность.
Они замерли у стены сарая, возле которой начинался забор, отделявший внутренний двор от огорода. Там, в земле шустро копошилась разновозрастная ребятня, безжалостно уничтожая первые сорняки, и вместе с ними работали Герда и Марлен.
И привыкнуть бы пора, но Зося каждый раз как в первый любовалась чудом преображения человека.
Герда. Крепостная девочка, одаренная неброской, но безусловной красотой, обладательница вдумчивых серых глаз, вервольф, сразу после бегства все-таки оставалась подневольной служанкой, изнасилованной и забитой. Диковатую грацию движений сложно было разглядеть в той, кого учили низко кланяться, а не смотреть прямо в глаза.
Но всего пара недель в приюте — и черты рабыни если не пропали вовсе, то теперь их затмевала мягкая открытая улыбка и озорное сияние глаз, когда Герда в шутку начинала препираться с кем-нибудь из малышни.
Марлен. Аристократка, прекрасная арфистка, внешне яркая, наглая и независимая женщина, на самом деле тоже познала горький вкус неволи. Иной, добровольной. В юности она вырвалась на свободу из родового поместья, выскочив замуж за бродячего музыканта. Они никогда не любили друг друга, но стали добрыми друзьями, коллегами, искателями трактирно-дорожных приключений. Однажды он ввязался в дурную потасовку, когда более здравомыслящей жены не оказалось рядом, и погиб. Марлен какое-то время путешествовала по широким трактам и узким тропкам одна — до тех пор, пока не получила весточку о пошатнувшемся здоровье отца. Но, добравшись до своего имения, застала на смертном одре внезапно занемогшую мать и едва успела попрощаться с ней. Вдовый, больной, не покидавший своей постели отец надолго приковал молодую женщину к дому. Вернее, сама Марлен и помыслить не могла о том, чтобы бросить папу в таком состоянии, и оставалась с ним до его последнего вздоха. А Зося догадывалась, чего стоили арфистке эти долгие шесть лет. Она помнила, помнила и показную резкость, и явно излишнюю браваду, и грызущее изнутри чувство вины другого аристократа, ненавидевшего собственное происхождение. Она помнила Кахала.
Две недели — и если характер Марлен никуда не делся, то напускная нервозная ярость слетела, кажется, сброшенная с аристократических плеч повседневной трудной и веселой работой в этом муравейнике, где, судя по страшному гвалту, каждый муравей больше походил на большую откормленную бронзовку.
— Хороши девочки? — довольно прогудел Богдан, обнимая дочку за плечи.
— Работа мастера, отец, — ответила Зося и хитро глянула на родителя снизу вверх.
— Ой, Зося!
— Эй, гляньте, Зося приехала!
— Командииир!
Невысокая Зося надежно привалилась к отцу, чтобы выдержать атаку приютских. Чай, малыши — не воины ордена и не рыцари. Щадить не будут.
