Пару недель назад Зося поделилась с Ядвигой самоотчетом Герды, а та, в свою очередь, поведала о паре задушевных бесед с городскими девушками. Женщины покрутили-повертели полученные сведения, поделились ими с седыми молодоженами, и вчетвером они продумали общие черты плана воздействия на пострадавших от насилия женщин. Выходило, что сломленных, покорившихся судьбе и крепкой мужской руке объединяла искренняя вера в собственную порочность, которую косвенно подпитывали цитаты из Огненной Книги и проповеди жрецов. А те, кто выстоял, как Герда, так или иначе сумели абстрагироваться от произошедшей трагедии, не взять вину на себя. В случае с Гердой и еще одной жертвой надругательства имелось буквально раздвоение сознания: они будто уходили в другой мир, причем не мир грез, а совершенно реального опыта. Герда вспоминала свои обращения, а ее сестра по несчастью мысленно переносилась в свою мастерскую, к необыкновенным куклам, хитрым игрушкам, затейливым детским забавам. А значит, тех, кто все-таки решился присоединиться к «Алым платкам», следовало полностью увести из области вины в область права.
Ядвига когда-то сама понесла от своего мучителя, но ей помогла выстоять ее бабушка, которая души не чаяла в любимой внучке и всячески поддерживала ее чувство собственного достоинства. Поддержала до такой степени, что вскоре Ядвигу позвали замуж, не гнушаясь внебрачным ее сыном. Увы, счастье оказалось недолгим, и женщина овдовела три года назад, в одиночку растила своего мальчика, а теперь — не без влияния примера фёнов — создала собственную организацию.
Потихоньку-полегоньку работа налаживалась, но до активных действий было дальше, чем до той стороны Черных Холмов. Пока «Алые платки» учились — грамоте, бою на палках, основам конспирации и самоуважению. Синяков с каждой тренировкой прибавлялось. Уверенности в себе, впрочем, тоже.
— Загоняли они тебя, командир? — заботливо поинтересовался Эрвин, который заваривал для Зоси сбор, пока над ее больной спиной колдовал его муж.
— Это еще кто кого, — горделиво фыркнула ведьма и тут же заскулила, когда Шалом всерьез занялся ее плечами.
— Не слушай ты этого виршеплета, Ева, ему же лишь бы слово свое вставить. А я в тебя преданно верю, — прошелестел чародей. За что ему тут же прилетело поварешкой по лбу от миролюбивого менестреля. Шалом картинно закатил черные глаза и на миг оторвал руки от спины командира, чтобы воздеть их к небу, то есть к закопченному потолку: — Вот они, тяготы супружеской жизни!
— И кто из нас двоих языком чешет? — невозмутимо заметил Эрвин. — Ты по делу говори. Расскажи Зосе, чего надумал.
— Деспот. Ева, помнишь, мы обсуждали два мира Герды?
— Ну?
— А если и в самом деле существует второй мир? Только человеческие знаки обладают двойственной природой. У людей восьмерка, священное число Огненной Книги, оборачивается бесконечностью, изуверские наказания кнутом на площадях оборачиваются росписью на спине Эрвина и на спине твоего сына, не только Герда, вервольф, но и обычная человеческая женщина перемещалась между двумя мирами. Да и мы сами... Как часто мы произносим «большой мир», имея в виду мир за пределами Фёна?
— И оба настоящие?
— Пока не знаю. Но бесконечность мне нравится определенно больше восьмерки. В бесконечности столько возможностей...
— А когда будет можно?!
Выдержка и подчинение дисциплине, к которым терпеливо приучала себя Марлен в последние полтора месяца, затрещали по швам. В груди клокотал гнев пополам с обидой, кулаки непроизвольно сжимались, а глаза старательно прожигали дырку в невозмутимой Зосе. Как обычно — безрезультатно.
— Жди. Я назначу тебе испытание, как и обещала, но не сейчас.
— Вы не доверяете мне, — с горечью прошептала Марлен. — Я — аристократка, мое дворянское происхождение что клеймо в ваших глазах. Мы с Гердой пришли к вам вместе, только она уж неделю как принята в ученицы к Шалому. А я...
— А ты получишь задание, когда придет время, — пообещала Зося и ласково коснулась нахмуренных бровей арфистки. — Ну, не унывай, милая. А мне пора.
Тяжелое полотно седых волос взвилось на ветру, командир Фёна пустила свою лошадь в галоп и вскоре скрылась под пологом леса. А Марлен еще долго стояла у окна, вперившись невидящим взглядом в сочную летнюю зелень листвы и вспоминая тот единственный, самый прекрасный оттенок зеленого.
Она бы потерпела и месяц. И два. Сколько велели бы, столько и ждала бы, как преданная собака ждет своего хозяина и в ливень, и в метель. Только с каждым прощанием все невыносимее было махнуть рукой, все тяжелее думать — вдруг в последний раз? А ведь она всего лишь хотела быть чуточку поближе. Быть рядом.
