— Ты куда его послал? — с трудом сдерживая неприлично довольную улыбку, полюбопытствовал Марчелло.
— На конный рынок, — пожал плечами Али и с блаженным видом зарылся лицом в жемчужную россыпь цветов. — Я предположил, что он тебе завидует и сам хочет прочувствовать на себе все прелести плети. Посоветовал ему прикупить плеточку да вручить ее своей девушке.
— От души. Слушай, а что там за экзотическое растение, на которое слетелись все твои однокурсники?
— Саорийская ювелирная лавка? Это сын Джафара из Хаива, Гафур. Он руководит росписью пристройки при храме Зумурруд.
— Самого Джафара?! — ахнул переводчик. Он живо вспомнил стихи, вдохновленные фресками прославленного мастера, которые переводил с полгода назад. — И ты работаешь у него?
— Велика честь, — ядовито усмехнулся художник и бросил на своего прекрасного соотечественника убийственно презрительный взгляд. — Кажется, разновидности опалов в перстнях его волнуют куда больше, чем изобразительное искусство. Впрочем, он неплохой подражатель своего талантливого родителя.
— Гафур вас обижает? — предположил Марчелло. Он знал, что любовник может выдать нелестную характеристику поступкам человека, но не его внешности.
— Нет, с ним легко работать. Отойдем в сторонку, надо бы поговорить о Витторио.
Пока они шли от корпуса художников к зданию библиотеки, Марчелло припомнил случайно услышанный утром отрывок беседы двух преподавателей. Один из них рассказывал другому об уничижительном письме, которое получил накануне некий Гафур. Наверняка речь шла именно о сыне Джафара. Но что же такого в молодом художнике, что один написал ему гадостей, а другой — да не абы кто, а мягкий Али — смотрит на него словно на гуля!
В этой части библиотеки, ближе к хозяйственным помещениям, днем никого не было. Марчелло схватил Али за руку и затащил его в крохотную комнатушку, где хранились ведра, тряпки, щетки. Одно ведро железно звякнуло, но, к счастью, не слишком громко.
— Что у тебя случилось? — зашептал Али, прижимаясь щекой к его щеке.
— Не сейчас. Это надолго, — ответил Марчелло и глубоко вдохнул чистый запах любовника. — А у тебя?
— Тоже надолго.
Не хотелось ни поцелуев, ни тем более секса. Простоять бы так вечность, обнимаясь, слушая, чувствуя друг друга не кожей даже, а сразу оголенным мясом и обнаженными венами. Но пришлось договариваться о завтрашнем визите к Витторио.
— Но хотя бы пытать мы не будем? — с робкой надеждой на чудо спрашивает Али. Сейчас самое время, чтобы его обучением заняться всерьез. Тогда через четыре года он сможет стать призраком.
— Лучше бы нам никогда не применять пыток. Потому что от пытки по необходимости до издевательства ради удовольствия один шаг. Но не исключено, что однажды пытать придется, — тихо, безжалостно отвечает Раджи. И добавляет, будто гвоздь в крышку гроба вколачивает: — А кулаками выбивать сведения ты станешь наверняка. Так что... учись причинять боль. Ударь как следует.
Розовый осиновый лист застревает в иссиня-черных локонах папы, а в глазу цвета гречишного меда отражается усталое осеннее солнце. Али прилежно старается не думать о том, что сейчас произойдет. Ведь одно дело — тренировка с братьями или друзьями, когда они мутузили друг друга до ссадин и синяков, весело, на равных, и совсем иное — сознательно врезать любимому человеку, который не собирается защищаться.
Сложно сказать, что пострадало больше — его кулак или отцовская скула. Наверное, что-то у него внутри.
— Маленький, — шепчет папа, ласково обнимая Али, съежившегося в испуганный несчастный комок.
— Я понимаю, почему мы жестоки с врагами. Но разве справедливо так обходиться со своими?
— Это тоже своего рода тренировка. Самую страшную боль мы все равно причиняем самым близким.
Ужас перед содеянным отступает, растворяется в занимающихся сумерках и мраке локонов Раджи, а на его место приходит здоровое детское любопытство.
— Папа, а кто тебя обидел больнее всего?
— Дедушка Рашид.
От первого удара Витторио лишь качнулся. Второй удар под дых свалил его на пол. Али цепко всмотрелся в лицо и позу бледного подобия эльфа. Напуган до стучащих зубов — еще бы, напали в собственном доме, завязали глаза и скрутили руки за спиной. Точеные черты алебастрового лица искорежены до неузнаваемости, но тело вполне спокойно. Ни судорог, ни подозрительной неловкости. Хорошо.
— Спрашиваю второй раз: на кого ты, остроухая мразь, работаешь? — низким голосом, нарочито растягивая слова, хотя они и не пересекались в университете.
— О чем вы... Я не понимаю! — звенящая истерика в богатом звучном голосе.
— Все ты понимаешь, дрянь продажная. В третий раз и в последний: на кого работаешь? — противный, но безопасный удар ногой в пах.
— Развяжите, я закричу!
Не закричишь, ты, по словам Хельги, даже от прислуги шарахаешься.
