От родного голоса Саида у самого уха Герда вздрогнула, будто ее кочергой огненной огрели. Ох, дурная девка! И теплилась ведь зыбкая, сладкая надежда на то, что Саид ее в приюте навещал не по одной только доброте душевной. А теперь? Расчуял, что она глаза на другого мужчину выкатила, махнет рукой на бывшую подстилку барскую... Скрыть бы...
Скрыть? Соврать? Вот ему?!
— Да, — помертвевшими губами кое-как вымолвила Герда, в сердце своем горючими слезами оплакивая растоптанную хрупкую мечту.
— Им и слепой залюбуется. Но то, что у него волосы как золото, не главное, волчонок. У него сердце золотое, — тепло, доверчиво прошептал Саид, обдавая беззащитную шею девушки горячим дыханием. Тихо рассмеялся и добавил, подмигивая: — Даже если я командира своего по десять раз на дню порешить готов. Все равно золотое.
Вскоре Герде довелось узнать, из-за чего, собственно, молодой лучник ежедневно точит зуб на прекрасного эльфа.
Во время тренировки Теней доставалось не только двум зеленым подпольщикам, но и безупречным, на неопытный взгляд Герды, старичкам: невозмутимой Марии, цепкому, с хитрым лисьим прищуром Ждану, мягкой, но уверенной Марте, неожиданно хладнокровному Саиду.
— Мальчишки в пиранском парке по голубям из рогатки точнее бьют, — Марии, чья последняя стрела впилась в мишень на расстоянии ладони от предыдущих.
— Ты тетиву тянешь или кукловодом в балаган подался? — Ждану, а за что, Герда не разобрала. Вроде бы стрела почти в яблочко ушла.
— Саид, у тебя рука сломана? Нет? Тогда поверни ее как лучник, а не как слабак или калека!
Юноша и ухом не повел. Отстрелял свою серию с такой скоростью, что аж в глазах зарябило, дерзко усмехнулся и, тряхнув кудрями, направился к Герде.
— Слышала? Арджуна за словом в карман не лезет, — озорно поблескивая карими глазами, сказал Саид, и не понять было, кем он гордился больше: собой, товарищами, командиром или всем Фёном сразу.
— Так то слово, — покачала головой оборотица и объяснила разинувшему рот собеседнику: — В замке господина Теодора случай был, при жене его покойной. Меня тогда едва отдали в услужение госпоже Камилле. Отправились мы к ним в гости, смотреть домашнее представление. Дочки господина Теодора очень принаряжаться любят да всяко разное играть. А им по... как это Марлен называла... по пьесе худющий парнишка требовался. Одному из крепостных покойная барыня и велела не кушать, одной водой пробавляться, покуда не сыграет. А он... то ли хворый был, то ли голода не перенес... Посреди пьесы, значит, свалился да помер.
— Я понимаю, о чем ты, волчонок, — враз растеряв привычную веселость, ответил юноша. — Насмотрелся на висяков вдоль трактов, про каких Марлен поет, на костры, на выпоротых, безруких, безъязыких... Знаю, кто Хорьку полморды спалил. Но ты поживи у нас. Посмотри, привыкни. И мы еще поспорим с тобой.
Что ж, пожила. Глядела в оба глаза, а больше, как и положено волку, принюхивалась, прислушивалась. И перебранкам стала свидетелем, и подзатыльникам от Зоси во время тренировочного ножевого боя, и пару ссор наблюдала. Сама выучилась подтрунивать над Эрвином в ответ на его добрые поддевки, получила серьезный нагоняй от Шалома, когда попыталась выкопать корень мандрагоры голыми руками. Попала под горячую руку самому Арджуне. Схоронившись за скальным выступом, пристально рассматривала шрамы на спине Саида. Не испугалась, не втянула голову в плечи ни разу, как привыкла в деревне после смерти отца или в доме хозяина. А зачем, коли страхом в лагере и не пахло?
И поспорить бы ей с Саидом, что в шахматы сыграть, да только унеслись давеча Тени во главе со своим командиром на очередное задание. А командир Фёна — на другое.
— Муж? — удивленно спросила Ядвига у высокой угловатой девушки, почти девочки, которая тихонько поскуливала, пока Зося обрабатывала ожоги у нее на боку и пояснице. В самом деле, недостатков у мужика этой молоденькой мастерицы хватало, но чтоб руку на жену лишний раз поднять? Особенно после смерти их первенца.
— Свекровь, — едва слышно прошелестела несчастная. И добавила, съежившись под пристальными взглядами обеих женщин: — Не впервой-то. Все винит меня, что я за сыном не доглядела.
— А вот в это верю, — кивнула командир «Алых платков». — Дурная баба, своего мужика со свету сжила, на сына гавкает... Но что б за вертел горячий хвататься? С чего она вообще про внука помершего вспомнила? Почитай, полгода прошло, отгоревали уж.
— Да не про него. Я кости варила, пену с мусором сняла... Она разоралась, мол, негодная из меня хозяйка, только выбрасывать добро и умею. А у меня моченьки нету ее крики терпеть, кажен день — то прибрано плохо, то приготовлено худо, то за работу свою на рынке продешевила. Когда ругается, а когда и оплеуху отвесить может. Ну, открыла я рот, глупая, сказала ей пару ласковых. Не шибко, да она осерчала. Мол, у нее в доме живу, хлеб ейный ем, сыном ее пользуюсь, внука ейного загубила, а еще хаять ее смею. Ну, может статься, она и права... Мать все-таки.
