Марчелло осторожно, будто боясь поверить в услышанное, в то, что беда миновала, заглянул в негодующие глаза своего habibi, а потом невольно — в другие глаза, серые. И недремлющая мысль историка пробилась сквозь метания влюбленного:
— Почему не наоборот, Али?
— Ты догадался? — лукаво улыбнулся художник.
— Голубой простор — это ведь Кахал? Его глаза, да? Горан смотрит так, как смотрят на любимых людей.
— И его взгляд я срисовывал с тебя, — фыркнул Али, сдувая черную прядку. — Попробуй после этого еще раз меня приревновать. Так ты спрашиваешь, почему я нарисовал Горана как человека, а не наоборот?
— Да, — кивнул Марчелло, окончательно успокаиваясь и лениво целуя любовника в шею.
— Потому что... Марчелло, я слишком хорошо понимаю, кто мы. Кем был Кахал, мой папа, многие из нас, возможно, я сам. Мы все в чем-то чудовища. Кахал... он был... как мы любили его, солнце, как мы любим его до сих пор, как его обожали в деревнях и кое-кто в городах. Но он был чудовищем. Все самые неприглядные, мерзкие, темные, кровавые дела он, как командир и самый опытный в то время боец брал на себя. За моим папой тоже числится немало неблаговидных поступков. Это та цена, которую мы платим. А Горан — он человек. Нет, не так даже, он — человечность. Он был воплощением человечности в первом поколении Фёна, и его руки почти чисты. Даже образец чистоты в наших-то условиях. Так вот... Если говорить с пафосом, о значении для потомков, то пусть для них Кахал останется стихией, символом. А Горана, человека, его лицо, его натруженные руки, его глаза — вот что должны они увидеть.
А ведь при этом мы знали:
Ненависть к подлости
Тоже искажает черты.
Гнев против несправедливости
Тоже вызывает хрипоту. Увы,
Мы, готовившие почву для всеобщей приветливости,
Сами не могли быть приветливы.
Но вы, когда наступит такое время,
Что человек станет человеку другом,
Подумайте о нас
Снисходительно.
Бертольт Брехт
Комментарий к Глава 11. Али. К потомкам Стихи Smart_Fox, посвещенные Горану: http://ficbook.net/readfic/2980008
====== Глава 12. Саид. Дары ======
Между могил я заметил дымчатую кладбищенскую кошку. Взял её в руки, присел на скамейку. Она смотрела на меня зелёными, таинственными глазами, не выдержала взгляда, зажмурилась. Я погладил её, на ладони осталось ощущение пушистой мягкости и теплоты. И мягкость и теплота показались мне необычайными, удивительными, бесценными. Да... жизнь, это — когда есть теплота, мягкость, движение, можно приложить руку к груди, почувствовать, как ровно и мерно бьётся сердце, ощутить удары пульса, можно закрыть и раскрыть глаза, тепло и влажно дышать, пережить прикосновение чужого живого тела — величайший дар из даров, самое дорогое и самое священное.
А. Воронский. «За живой и мертвой водой»
Ласковые пальцы осторожно перебирали его кудряшки, пока на них из кувшина лился отвар крапивы. И зажмуриться бы Саиду, поплыть, наслаждаясь родными прикосновениями, да злое чувство собственного бессилия не позволяло.
— Ты с каких это пор от мамкиных рук уворачиваешься? — ворчливо спросила Зося, с обиженным стуком ставя кувшин на пол пещеры, и принялась вытирать волосы сына.
— Ну что ты! Я же не от тебя, просто... вот это достало хуже пареной репы, — Саид качнул пострадавшей рукой, неловко вывернулся и пристально посмотрел на маму. Вдруг он и впрямь ее задел? Зеленые глаза, обведенные темными до черноты синяками, озорно сверкнули в ответ.
— Давай помогу снять штаны.
— Мать, иди ты знаешь куда! Уж вымоюсь я как-нибудь самостоятельно.
— Конечно, взрослый ты мой. С рукой в лубках, перевязанной ногой, двумя швами и ссадинами. Будешь выкобениваться — позову Арджуну тебя купать.
— Ведьма, — фыркнул юноша. Краснея и прячась, позволил себя разоблачить и плюхнулся пятой точкой в корыто. Спины коснулась влажная тряпица, заскользила по коже, осторожно промакивая ссадины и ушибы, наконец-то смывая до смерти надоевшую за три дня грязь. Саид махнул рукой на свою гордость, сдался материнской заботе, и мысли его потекли в такт журчанию воды в совсем ином направлении.
Посреди тягостного сумрака, который окутал их лагерь после похорон Ганса и Ждана, разгорался, настырно и уверенно, яркий бойкий огонек. И дело было не только в напряженной разработке новой политической программы, здорово встряхнувшей горюющих бойцов. Что-то случилось с самой Зосей. Когда в последний раз она вот так кокетничала с ним? При жизни папы?
— Мамочка, может, по случаю столь интимной обстановки ты поделишься со мной, а? Не зря ж обстрел меня глазами затеяла, что-то у тебя любопытное стряслось.
— Ох, ребенок! Все-то ты видишь, — смущенно улыбнулась Зося. Аккуратно, стараясь не намочить повязку на бедре Саида, отерла кожу вокруг раны, провела тряпицей ниже, от колена до щиколотки. Лучник закусил губу. А когда он в последний раз был таким беспомощным? Лет тринадцать-четырнадцать назад?
