— Марчелло, как вы с Артуром носом крутите, так нам скоро не с кем будет сотрудничать, — зашипел, не оставаясь в долгу, Али. — Послушай, я прекрасно знаю, что сейчас у них ветер в голове, но, возможно...
— Ветер в голове? Разлитая у дверей ратуши красная краска, танцы в масках чумы и голода, рисунки с королем, из жопы которого торчит древко с лимерийским флагом, — это вот ты так ласково называешь ветром в голове? А хуй, нарисованный на дверях главного здания? Сквознячок, веером надуло?
— Ты зануда, профессор! Ну да, толку от этих ихних «акций протеста» как от ромашки при гангрене, но они хотя бы не сидят сложа руки.
— А наши друзья из порта тебя уже не устраивают? Они, по-твоему, сидят сложа руки только потому, что учатся, а не поют песни в «Лысом коте»?
— Я не это имел в виду... Марчелло...
— Поступай как знаешь. Я устал с тобой спорить. Если ты так рвешься побегать вместе с ними и порисовать крикливые картинки, а потом вприпрыжку удирать по свежему снегу от городской стражи — вперед, я тебя не задерживаю.
Они говорили шепотом, на пределе слышимости, потому что все-таки находились в библиотеке, но Али казалось, что от ярости любовника у него заложило уши. А они ведь сегодня собирались впервые за три месяца ночевать у него вдвоем, только вдвоем...
— Солнце, ты же придешь ко мне вечером? Честное слово, я постараюсь не задерживаться.
— Я сказал, поступай, как знаешь. Даже если ты вернешься поздно ночью, я найду, чем заняться. В тишине все-таки работать легче, чем дома.
Маленький очаг плохо обогревал каморку под самой крышей, и как следует законопаченные щели все равно не спасали ветхий домишко от мороза. Марчелло покосился на дрова, потянулся было к самому тонкому полену — и передумал. Он-то хотя бы завернулся в одеяло и сидит здесь, укрытый от ветра и снега. А его habibi вернется озябший, продрогший, голодный. Тогда и протопят комнатушку как следует.
До полуночи было еще далеко, но он уже весь извелся, то коря себя за то, что не удержал любовника, то переживая, что не пошел вместе с ним. С другой стороны, толку от него, пусть и после всех тренировок, если нагрянет стража? Легкий и ловкий фён гораздо скорее уйдет от нее, чем если бы ему пришлось отвечать и за Марчелло. Но все-таки... все-таки...
Он не услышал шагов на лестнице, и условный стук в дверь оглушил его, будто колокол на главной площади.
— Заодно проверил себя, насколько хорошо я запомнил расположение улиц и укромные местечки на границе Верхнего и Нижнего, — со смехом отчитался Али. Скинул сапоги и куртку, бросился к очагу, наполняя все небольшое студеное пространства жаром своего тела, запахом пота, зимы и опасности.
— Повеселился? — угрюмо спросил Марчелло, подбросил дров в огонь и повесил над пламенем котелок с водой.
— Скорее, согрелся. А так... мало веселого в связывании фонарей на площади перед ратушей.
— Зачем?
— Символ паутины бедствий, опутавших Пиран. Художественно? — зеленые глаза озорно сверкнули, а разрумянившиеся от мороза щеки так и манили обжечься о них. Пальцами. Губами.
— Тебе виднее. Ты у нас художник, а я всего лишь зануда-историк, и мои выводы о том, какие действия значимы для сопротивления, а какие всего лишь сотрясают воздух — так, звук пустой, — нет, нельзя, не касайся, это же не глупая перепалка, а принципиальный, серьезный спор.
— Да, и ты как историк считаешь, что окончательная проверка теоретических посылок происходит на практике. Я послушный ученик, тебе не кажется? — усталость в опущенных плечах, жемчужные брызги подтаявших снежинок в черноте волос, знакомая сталь в шелковом голосе. Озябшие пальцы в его собственных теплых ладонях.
— Не всякая бестолковая беготня по улице является практикой, ты не находишь?
Доверчивая улыбка близко-близко, и смуглая кожа мягко отливает бронзой.
— Звереныш, может быть, мы сначала дообнимаемся, а потом продолжим ругаться?
— Согласен, — с облегчением выдыхая во влажные спутанные локоны.
Вода в котелке забурлила, и Марчелло нехотя разорвал объятия, чтобы заварить травы. И невольно зацепился взглядом за ошейник с поводком, который будто случайно брошенный лежал на лавке. Как раньше его не заметил? Рука сама потянулась к жесткой коже, и он вернулся к любовнику, зажимая в руке эту игрушку, что Али подарил ему еще ранней осенью, до бескормицы и сумасшедшего накручивания цен.
— Ты так зол на меня, что без него боишься заспорить раньше времени? — тихо засмеялся художник и прижался губами к шее любовника за миг до того, как ее пленил собачий ошейник.
— Нет. Просто хочется.
Вьюга за окном завывала все тоскливее, но несколько поленьев все же добавили комнатке тепла. Или это просто объятия? Они долго молчали, склонив головы на плечи друг другу, а после пили скудно заваренный травяной чай вприкуску с хлебом, и Марчелло не сводил взгляда с поводка, который мягко сжимал в руке Али. Странная, чарующая игра, маленький секрет на двоих и то неподвластное рассудку ученого чувство, когда в сковывающей горло жесткой коже дышится легко и свободно.
— Али, я понял.
— Да, солнце?
