— Дело не в том, что ты хочешь сдружиться с как можно большим числом союзников. Дело в тебе самом. Ты очень изменился после того, как уехали Эрвин и Шалом.
— Правда? Объясни, я не замечал.
— Али, вспомни, тогда, во время эльфийских погромов ты был образцом осторожности, ты удерживал меня от бездумных благородных порывов и участия в чем-либо ради участия. А теперь ты рвешься, просто рвешься куда-нибудь, где что-то происходит, где пахнет опасностью. Когда ты в драке выкрал амулет... разве не смог бы ты его выкрасть иначе? Ну, скажи?
— Наверное, смог бы, — тускло откликнулся враз померкший художник.
— Смог бы, но не стал. Тебя мучит совесть? Тебе плохо из-за того, что погиб Ганс, что погибло еще несколько твоих товарищей? Из-за того, что Саид едва не остался без руки? Чего ты ищешь? Если не героической смерти, так хотя бы героических ран?
— Ох, Марчелло...
— Так нельзя, habibi, ты сам всегда твердил мне об этом, — безжалостно продолжал историк. — Важно не то, сколько людей погибнет, добиваясь перемен, важно то, каких перемен они добьются.
— Кажется, это мне пора на поводок? — грустно улыбнулся Али.
— Нет. Кажется, нам обоим пора спать. Вместе.
— Вместе.
Комментарий к Глава 17. Али. Время точить клыки Ошейничек от Smart_Fox ;) http://s020.radikal.ru/i720/1502/51/1f98a68fa2eb.jpg
====== Глава 18. Саид. Время точить мысли ======
Камушек на ладони будто бы и не шибко тяжелый, но и не пустяк. Зося задумчиво перекатывает его между пальцами и откладывает к горке уже выбранного из гречки сора. Сколько таких на мешок наберется, по цене крупы купленных?
— Только в соседней деревне холера отбушевала, только объяснил худо-бедно, что воду кипятить надо, где чистоты больше требуется, о том, как бы за колодцами лучше следить, поговорили! Согласились ведь, пламенем клялся староста, что все рекомендации мои выполнит. И что в итоге? — Раджи горячится вопреки привычной рассудительности, а Зося знает: за полтора десятка лет медицинской практики он так и не привык к напрасным, глупым потерям. — Приехали родичи из другой холерной деревни, гостинцев привезли... Догадаешься, ведьма, как они те гостинцы мыли? И в иную хату не ступишь, не измаравшись...
— Ты в деревне холостым еще жил, семеро по лавкам у тебя не сидели, — невесело усмехается Зося, выбирая из колючих ароматных крупинок сорное зерно. — Как умаются порой бабы в поле, за скотиной, маленьких укачать, старшим животы набить, до веника ли с тряпкой под вечер? Лишнее ведро воды принести — и то в тягость.
Тонкие черные брови хмурятся, а ему так идет этот изящный излом, и залюбоваться бы, зацеловать неведомым художником нарисованные линии, кабы не повод.
— Верно, моя мудрая. Я настолько сроднился с нашим бытом, с нашими дежурствами, с тем, как мы стараемся распределить нагрузки, чтобы никто не изнывал от монотонной работы, и порой забываю об этой разнице между ими и нами, — молодой, всего два года назад избранный командир армии по-детски доверчиво сворачивается в клубок рядом с ней и утыкается макушкой в бедро, шепчет отчаянно: — Прости, Зося, мне некому поплакаться, кроме тебя. Иногда мне кажется, что... Мы стараемся бороться с произволом ордена и короны, поддерживать крестьян, политически просвещать их, но на первый план все время выходят совсем иные дела, и я не знаю, что важнее, куда бросать силы срочно, что терпит до завтра, до следующего года... Мы словно камушки в крупе, вроде соберешь в кучку — и видно, а если вбросить обратно в мешок, теряемся.
Она молчит. Ласково гладит уставшего, измотанного бессчетными обязанностями мужа, трогает пальцами не по-мужски аккуратное, маленькое ухо, отводит за него подсыхающий шелковый локон и молчит. Не делится своими догадками о том, что камни в мешке не от недогляду какого взялись, что их обсчитали — по голодной привычке хоть что-то где-то урвать — обсчитали те крестьяне, которые числятся сторонниками Фёна. Может быть, потом расскажет. Когда-нибудь. А сейчас ему и собственная ноша — мельничным жерновом на шее.
Под боком ворчливо зашевелилась Марлен. Она как-то умудрялась ворчать, не просыпаясь, не произнося ни звука. Зося понятливо перевернулась на другой бок, стиснула рукой мягкий женский живот и ткнулась носом между лопатками подруги. Любимой. Как вкусно было ощущать на своих губах мечтательную улыбку, это, мнилось, навсегда позабытое и лишь недавно вновь обретенное слово. И вспоминать. И благодарить. За то, что был. За то, что подарил ей и продолжал дарить даже сейчас, легко прорезая хрупкими огарками крыльев ледяную толщу времени. Камушки в гречке. Мы теряемся. Нет, любимый, не теряемся. Не мы.
