Тот же сон. Другой. Более ясный, определенный. Я вижу лица, различаю голоса. Большая часть едва различима, это какие-то тени, гулкие однообразные звуки, беседы цвета бледно-желтого лишайника на камнях отцовского замка. Мне нет до них никакого дела. Меня манит в холод, я больше не боюсь холода, он слишком часто снился мне прежде. Но этот холод — иной. Впереди, позади, повсюду — бесконечные темно-серые анфилады, безупречные в своей геометрии, строгие, и по обе стороны, куда ни пойдешь, вдоль стены и до самого верха, теряясь во мгле — книги, книги, книги. Ни одного факела, ни единого канделябра, но ровный мягкий свет озаряет это своеобразное святилище, и можно читать, читать бесконечно, и улыбаться незримому присутствию чего-то прекрасного. Того, что пахнет смолой, теплой землей, молодыми травами, наполняя эти каменные своды воздухом и солнцем. Страницы шелестят от моих прикосновений, а буквы будто сами собой отпечатываются в моих глазах, на кончиках пальцев...
… и книги затягивает паутиной. Липкой, омерзительной, в ней виднеются останки насекомых, порой попадаются птичьи или мышиные скелеты. Под ногами чавкает, хлюпает, хрипит, и вот уже пахнет не юной зеленью, а старым болотом и тухлым мясом. В темноте, я точно знаю, никого нет, но мне страшно. Я иду, стараясь не задевать паутину, с тоской смотрю на книги, к которым не могу прикоснуться, иду, иду... и открываю глаза.
И вновь этот сон. Настолько живой, яркий, что кажется подлиннее яви. Я вижу ясные лица, слышу споры и смех, слышу каждое слово, трели флейты, пронзительную тоску скрипки и, что самое настоящее, буквально ощутимое в этом сне — я чувствую прикосновения. С грохотом встречаются друг с другом кружки, и костяшки моей руки бьются о руку друга. Очередной припадок хохота, на скрипке рвется струна, меня кто-то хлопает по плечу — или это моя рука ложится кому-то между лопаток? Ночь обжигает хмельное горло долгожданной свежестью, и золотые звездочки на небосклоне такие близкие, только руку протяни. Я протягиваю обе, и пальцы путаются в медных и серебристых локонах. Мы будем вместе, всегда, всегда, клянемся, ветер, повенчай нас, засвидетельствую нашу дружбу и преданность друг другу...
… ночь едва виднеется сквозь решетку окна. Тряпье, что зовется в этих стенах постелью, студит сильнее, чем каменный пол. И засыпать было страшно еще вчера, потому что в темноте крысы кажутся больше в два раза, а зубы их так и норовят впиться в горло, а если провалишься в глубокий сон, то непременно скатишься по наклонному полу к зловонной луже в центре камеры. Вчера было страшно, но сегодня, на допросе, сегодня в груди разливались волны неизъяснимого, непереносимого страха, и невозможно, немыслимо взглянуть на бумагу, хотя уже знаешь, что увидишь на ней. Подпись предателя. Но я все-таки поднимаю глаза, читаю, умираю... Встаю и иду по бесконечному тюремному коридору, отстукивая кандалами в такт комьям земли, что падают на крышку гроба. Иду, иду... и судорожно хватаю воздух полной грудью.
Этот сон приобретает самые разнообразные очертания, ему всегда есть, чем удивить меня. Он повторяется, не повторяясь. Оставляя после себя одно-единственное чувство: мне страшно. Мне очень-очень страшно.
Потому что в последние тринадцать лет мне снится самый страшный сон.
Вкус. В этом видении непременно ощущается вкус — морозного жгучего воздуха, пропитанной солнцем хвои, только что испеченных лепешек, праздничных пирогов Зоси, овощных изысков, приготовленных из ничего Эрвином, пряного терпкого напитка, который Шалом разливает с самым зловещим видом. Это чистейшее, наглое, сиюминутное наслаждение, я пью, поглощаю, всей кожей впитываю в себя голоса, взгляды, улыбки. Ни о чем не думаю. Такое безыскусное блаженство: вы — есть. Вы — здесь...
… здесь, на голой вершине холма, абсолютная тишина. Ни свиста ветра, ни шелеста трав. Ни самих трав. Ни намека на чье-либо живое присутствие. Серая сухая земля под ногами, серое оловянное небо над головой, серые камни внизу. Мне страшно. Кто-нибудь! Ребята, отзовитесь, умоляю, кто-нибудь!!! Мне страшно и мне некуда идти...
Вскакиваю, с трудом унимая дрожь в руках. Ленивая ночь полнится размеренным, умиротворенным дыханием товарищей. Я пью это дыхание, глотаю жадно, взахлеб, как будто долго-долго пробыл под водой. Стискиваю кулаки, пытаюсь не шататься, когда бреду к выходу из пещеры. Показываюсь у костра, совершенно спокойный и собранный. Снисходительно киваю Саиду, он сегодня дежурный. Пишет что-то, близко придвинувшись к огню, вероятнее всего, письмо брату. Кажется, недавно прошел снег — в черных кудрях поблескивают белые звездочки, золоченые в свете костра.
— Не спится, командир? — улыбается беспечно, как всегда, но... Ведь все обо мне понял! Как? Откуда? Уж что-что, а по части притворства я признанный мастер.
Но — перед кем притворяться? Перед своим учеником? Товарищем? Ближайшим другом? Опускаюсь рядом и зачем-то зарываюсь пальцами в снег. И произношу это вслух, сам не веря тому, на что решился.
МНЕ
СТРАШНО
