На подушке посреди вороха одеял, из которых она вылезла не больше часа назад, лежал раскрытый томик в простеньком переплете. Камилла присела на краешек постели, стараясь не смять платье, и взяла в руки книгу. Сухие строгие фразы обжигали тонкие пальцы, и остаться бы в спальне, дочитать накануне полученный труд некоего Марчелло Пиранского, что напечатали здесь, в Черном Пределе, в подпольной типографии, но гости, приличия... Когда-то родной, до каждой ниши, каждого закутка обожаемый дом успел стать холодным и скучным. Иногда она ненавидела свою собственную Снежную Королеву, невысокую зеленоглазую женщину с белыми волосами, втиснувшую в ее сердце этот проклятый осколок.
Последние розы увяли с месяц назад, а до выгонки гиацинтов было еще далеко, но Амалия не отчаивалась. Если в предыдущие годы она компенсировала отсутствие букетов в гостиной лишними подсвечниками, то нынешней зимой она пристрастилась мастерить цветы из ткани и бисера, а на каминной полке появилась плетеная корзина с искусно вырезанными деревянными цветами. Подарок дочери, которая заказала их у какого-то мастера.
— О, это платье из Йотунштадта? Какая прелесть!
— Камилла, да ты столичная модница! Тебе бы в нем на королевский бал, нет-нет, не красней, милая, уверяю, ты имела бы огромный успех!
Георг закономерно отреагировал на это щебетание, галантно целуя руку сестры. Чтобы скрыть гримасу досады, не иначе. Он-то так и не сумел покинуть захолустье Черного Предела и вырваться в столицу.
— Благодарю, — мягкая улыбка и легкий поклон младшим дочкам Теодора. Старшая, супруга Георга, смотрела на Камиллу с откровенной завистью и явно не думала сейчас ничего хорошего ни о своем замужестве, ни о своей беременности.
Заученные фразы, движения, поклоны. По бокалу вина, а после — за стол, уставленный серебром, хрусталем и фарфором. Запеченный целиком поросенок, забитая на недавней охоте дичь, яблоки в меду, ромалийский овечий сыр. Ты уже читала венок лунных сонетов? Ах, дорогая, в вашем замке всегда есть, о чем побеседовать с утонченными людьми!
— … подавили совсем недавно, двух недель не прошло! Что Вы теперь скажете, добрый мой Фридрих? Помнится, когда-то Вы сомневались в том, что чернь чувствует себя в нашей стране чересчур вольготно.
А вот это уже интересно. Кажется, Теодор говорил о недавних волнениях к югу от Йотунштадта. Выходит, все закончилось поражением бунтовщиков?
— Друг мой, простите за бестактность, но спешу Вам напомнить: Вы когда-то говорили об опасности у нас, в Черном Пределе, и даже в свое время проверили несколько своих деревень. Но ведь ничего не нашли! А единичные вспышки недовольства низших сословий бывали всегда и гасли столь же быстро, как и разгорались.
— Нет, Фридрих, это я вынужден Вам напомнить о той деревне, которую после мятежа покинули все селяне... Как же ее...
«Болотище», — едва не сорвалось с языка Камиллы, и девушка торопливо коснулась губами своего кубка.
— Болотище, — любезно подсказал барон.
— Верно, — кивнул Теодор и подался к собеседнику, тяжело упираясь руками в стол. — Многих ли беглых отловил за прошедшие годы наш дражайший сосед?
— По счастью, милостью Его Величества мы теперь можем искать беглых неограниченное время, — миролюбиво улыбнулся Фридрих.
Камиллу передернуло. Как же так, папа?
— Но папа, это ведь ужасно! Что если и нас коснется смута? — воскликнула девушка и обвела мужчин трогательно-испуганным взглядом. — Там Йотунштадт близко, а мы сумеем ли противостоять этому... этому... сброду?
— Ты сомневаешься в наших силах, сестрица? — вскинулся Георг. Ну да, давно мечом не махал, дай тебе повод, милый братец.
— Постой, дорогой зять, незачем одной лишь бравадой сотрясать воздух, — поморщился Теодор — и выдал как на духу то, на что его Камилла, собственно, и спровоцировала. Ей оставалось лишь внимательно слушать и запоминать: просчеты мятежников, удачные ходы рыцарей, использованные магические приемы. И прятать глаза, чтобы никто не заметил в них слишком уж нездорового для нежной барышни любопытства.
— Эй, трещотка! Чегой-то ты с самого Блюмештадта молчишь? — осведомилась у любовницы Зося, когда соизволила вынырнуть из раздумий.
Марлен придержала лошадь, хмуро посмотрела на своего командира и буркнула:
— Холод горло дерет. Ты привычная, а мне еще перед деревенскими песни петь, забыла?
— Не ври, — спокойно ответила ведьма. — Когда это тебе холод хоть пару слов прочирикать мешал?
— Ты у нас малиновка, ты и чирикай, — фыркнула арфистка и тронула пятками крутые бока коренастой выносливой кобылки.
Командир подпольной армии почувствовала, как предательски запылали щеки. Прежде, до той влажной от дождя и поцелуев ночи, когда Зося призналась подруге в своих чувствах, Марлен деликатно не мучила ее комплиментами да ласковыми прозвищами. Зато в последние полгода отводила душу, а сорокачетырехлетняя седая женщина смущалась и краснела, ровно девица.
Но, вероятно, беседа предвиделась долгая, а им обеим говорить и говорить сегодня, а Марлен и вовсе петь. Ни к чему студить горло.
