А ведь было чем наслаждаться. Его мальчики, сильные, гибкие, смуглые, сплелись в упоительном объятии. Длинные черные локоны Али разметались по лежаку, короткие кудряшки нависшего над ним Саида касались лица художника и, видно, щекотали, потому что он то и дело отводил их рукой, но упрямые пряди все равно проскальзывали между пальцами. Братья целовались. Доверительно, спокойно, как могут лишь по-настоящему родные люди. Однако не было в их прикосновениях страсти любовников. К тому времени Милош на собственном опыте познал, как целуешь того, кого хочешь, да и наблюдал другие пары. Фёны старались не смущать товарищей откровенными жестами, но в тесноте лагеря схорониться так, чтобы тебя ни разу не застукали, просто невозможно.
Вдруг Али распахнул глаза — и увидел старшего брата. Настойчиво, но невозмутимо отодвинул от себя Саида, разрывая поцелуй, и кивнул на вход в пещеру, мол, сам смотри, почему. Лучник и посмотрел. И бесстыже рассмеялся. Художник покачал головой и улыбнулся лекарю.
А тот, кажется, собрал себя воедино, подошел к лежаку и уселся между живо освободившими для него место двойняшками. Шутливо щелкнул каждого по носу, но посмотрел серьезно, внимательно. В самом деле, сейчас ему не слова искать надо, а показать, что готов услышать их и действительно услышать. Ну и заодно с такого расстояния заметил: ни один не был возбужден. Не облегчение, не удивление, всего лишь факт.
— Нуу... Так получилось! — с обескураживающе честной улыбкой выпалил Саид. Али застонал и уткнулся лицом в бедро Милоша.
— У Саида все так получается, ты же знаешь, — сказал он старшему брату сквозь тихий смех. — Но в данном случае он даже прав. Так получилось, что мы попробовали, и нам понравилось. Мы не любовники, не бойся, но... ведь и в самом деле чудесно!
— Вижу, что не любовники, — усмехнулся Милош. И вздрогнул от внезапно нахлынувшего почти неизведанного чувства. Почти, потому что однажды оно на пару мгновений прокралось в его сердце, и юноша знал его имя — ревность. Спросил, не скрывая грусти, откровенностью на откровенность: — И давно попробовали?
— Третьего дня, — от привычной дурашливости в тоне Саида не осталось и следа. Понял.
— И если ты думаешь, что мы не вспомнили о тебе, то ты глубоко ошибаешься, — добавил Али. Да. Ну и кто из них троих старший?
Не важно. Как минимум он — больше, намного больше каждого из братьев. Оба свободно устроились у него на коленях. Первым на него набросился, разумеется, Саид, яркий, как летний рассвет. Вторым к нему потянулся Али, ласковый, как первое вешнее тепло. А потом двойняшки уютно уткнулись носами ему в шею, и старший брат вернулся. Но не заботливым опекуном, а надежной крепостью, в которой всегда можно спрятаться от ненастья.
Изумрудное марево поплыло перед глазами. Как некстати! Или наоборот? С первых мгновений разлуки, едва только родной лагерь исчез за поворотом серпантина, Милош запретил себе тосковать по дому. Вспоминать вспоминал, но отрешенно, будто читал книгу об интересных, но совершенно чужих ему людях. Он сам не знал, почему принял такое решение, однако догадывался, что иначе не доберется не то что до порта Иггдриса — до границы с Ромалией.
Милош поднялся на ноги и побрел между бамбуками, ходьбой прогоняя тупую ноющую боль внутри. Когда он договаривался с Джоном о том, чтобы его взяли в экспедицию, он уже знал, как невыносима разлука, которая может оказаться вечной. Он терял Рашида. Но тогда ему было двенадцать лет, и, пожалуй, уход своего дедушки он до сих пор воспринимал как нечто нереальное. Он считал себя фёном, бойцом-подпольщиком, призраком, обязанным быть сильным и стойким, он искренне верил, что ему хватит отваги пережить расставание с семьей и друзьями.
Гибель отца перевернула все. Слово «никогда» стало ощутимым, материальным, легким, как тело Раджи, которое он положил на костер, и тяжелым, как следующая ночь без него. Разлука отныне была не смутным воспоминанием детства, она беззастенчиво дохнула на него холодом и тленом и явила ему свой страшный кровавый оскал.
Однако мама была права. «Не вздумай остаться». Если у мамы и двойняшек нашлось мужество, чтобы отпустить его, то ему и вовсе не пристало вешать нос и сдаваться. Он заново превратился в старшего брата, но теперь не того, который всегда рядом, а того, кто подает пример.
Трактир в квартале от торговой площади поражал неопрятностью, разнузданностью и в то же время какой-то залихватской радостью. Музыканты остервенело терзали скрипки, девушки в пестрых широких юбках чуть ниже колен отплясывали между столами, ловко уворачиваясь от одних жадных рук и ластясь к другим. Шустрые подавальщики сновали туда-сюда с подносами, на которых красовались миски, полные осьминогов, мидий и прочей морской мелочи, и высились причудливые стаканы с разноцветными напитками.
