— Дык это... Я ж это... Давеча, перед выездом... — почему-то принялся оправдываться бедолага.
— Перед своим хозяином мямлить будешь, — остановил поток невнятных извинений Арджуна. Помолчал, любуясь нежным зеленым листочком на нижней ветке ясеня, задумчиво провел губами по темно-красным капелькам на тоненьких ниточках метелки и бросил в пространство: — Если доживешь, конечно, — опешившие от несколько позорного пленения воины совсем приуныли. Эльф изобразил наиболее сочувственную из своих улыбок и подбодрил их: — До ночи точно доживете. Ну, поднимайтесь, не калеки, сами, сами! Отдохнем в овражке тут, в двух шагах, подождем, кто из командования мимо проезжать будет... Шевелитесь! Нет, а ты постой. Моя стрела тебя все-таки задела? Дай-ка... Пустяк, царапина. Наконечник не отравлен... Вроде бы. Да, точно, эти не травил.
К закату Арджуна уже достоверно выяснил, какие настроения царят среди вояк и дворни Теодора, с кем тайком от родителей потрахивается его младшая дочка, какого отменного эля хозяин выставил на пиру месяц назад, сколько в арсенале замка лонгбоу, арбалетов — кстати, полгода как запрещенных, — и аркбаллист, а также что именно запросил себе в подарок на день рождения старший сынишка рыжего предводителя.
— Один из моих учеников отлично режет по дереву. Думаю, смастерит он твоему сыну такую птичку. Дешево не возьмет, сам понимаешь, времена нынче какие...
Рыжий заулыбался, потеряв всякую бдительность, но вдруг словно вспомнил о веревках на руках и ногах и тяжко вздохнул:
— Это коли ты нас не перебьешь.
— Даже если перебью, девятилетний малец разве за тебя в ответе?
Небо едва налилось глубокой чернильной теменью, когда в овражке объявились командир третьего отряда Фёна Мариуш и его прелестная супруга Петра. Могучая красотка крепко обняла Арджуну, чего не позволяли себе ни невозмутимая Мария, ни безбашенный Саид, раскудахталась по поводу «бледненьких» пленников и села у костра — кашеварить. Оба командира отошли на приличное расстояние.
— Давно ты их маринуешь? — полюбопытствовал Мариуш, и Арджуна с удовольствием отметил ехидные искорки в глазах товарища. Прощание с холостяцкой жизнью явно пошло ему на пользу.
— С полудня. До рассвета их продержать — и пусть возвращаются в замок?
— Пожалуй. Какие новости?
Арджуна пересказал все, что вытряс из своих пленников, и спросил в свою очередь, не деловое, семейное:
— Вы вдвоем по княжеству шастаете. Где маленькую оставили?
— Да они на пару с Радко Болотище потихоньку разносят.
— Вот ведь... А только деревню заново отстраивать начали.
Крынка звучно стукнулась о землю и разлетелась на несколько крупных красивых черепков. Остатки молока быстро впитывались в почву, и лишь маленькая лужица белела в самом большом осколке. Пятимесячная девчушка, которой при первом знакомстве давали никак не меньше восьми месяцев от роду, растерянно округлила ротик и глазела на результаты своего скромного взбрыка. Богдан покачал малышку на всякий случай и обвел взглядом двор. Не с его же спиной вскакивать да каждый пустяк прибирать. Наконец, он обнаружил искомое и зычным голосом извлек правнука из кучи сорняков:
— Радко! Поди-ка сюда.
Ребенок, разумеется, с любопытством косился на глиняные черепки, но покидать свое убежище не спешил. Лукаво блеснул карими глазенками и отвернулся, мол, я не Радко, не меня звали, и вообще, дела у меня тут. Важные.
— Радко, а ну живо ко мне, — тихо и грозно потребовал бывший глава сиротского приюта.
— Фен’ир! — кликнул мальчишка своего рыжего друга и няньку. Ну, чтоб уж не в одиночку страдать.
Пес примчался, кажется, со стройки у соседей, весь в опилках, щепках и с улыбкой от одного лопушистого уха до другого. Вылизал руки двуногому приятелю, цапнул за штанину и коротко гавкнул: чего хотел-то?
— На молоко, — Радко ткнул пальчиком в сторону осколка. Сам взял в руки отбитое горлышко и сокрушенно покачал головой: — Ай-яй-яй, Адель, ай-яй-яй! Низя.
— Адель нельзя, говоришь? — весело фыркнул Эрвин, который принес с общей деревенской кухни поднос с кашей для Богдана и, если повезет, его правнука. Радко поднял к менестрелю невинную, честную и оскорбленную в лучших чувствах мордашку. — Что смотришь, сама чистота? Кто давеча добаловался до того, что миску разбил, а?
— Кто? — удивленно отозвался ребенок и захлопал длинными ресницами.
— Мда. Чудовище лохматое, у тебя совесть есть?
— Неть, — развел руками Радко. Опустил глаза, ровно размышлял о чем, шкодливо глянул исподлобья и нараспев протянул: — Есть.
— Да? А где? — поинтересовался Богдан.
Радко покрутил головой, похлопал себя по бокам, сунул руку в мешочек на поясе, где лежал Златогрив, и взвешенно ответил:
— О туточки.
— Я не хочу даже предполагать, ребенок, что за совесть ассоциируется у тебя с Али, — пробормотал Эрвин — и откинул голову на плечо подошедшего к нему со спины мужа. — Идем на болото?
