В раскаленном, изнывавшем от жары Пиране переживали, как бы вновь не случилось неурожая, но боялись его меньше, чем предыдущего. Миновали бурные весенние месяцы, когда дурманящий воздух внезапного освобождения заставлял позабыть о пустых желудках, когда горожане неловко, смешно, с грехом пополам примеряли на себя новое слово «граждане», часть граждан, несогласных с новым положением дел, бежала вместе со своими деньгами прочь из столицы или даже из страны, а часть наживалась на перепродажах зерна в обход установленного максимума цен. Оплакали обезглавленного короля, отпраздновали его смерть, Сырь сравняли с землей и приняли конституцию. Отшумели первые процессы, отскулили свое первые выпоротые и лишившиеся имущества, снова оплакали — первых казненных врагов революции. В одну ночь Временный Комитет значительно поредел. Многих его членов арестовали, с иными договорились, третьих попросили на выход, и новую власть то гордо, то презрительно именовали диктатурой. В диктаторском порядке конституцию распространили на всю страну, а к несогласным градоначальникам и хозяевам замков в качестве аргумента отправили армию. В диктаторском, опять же, порядке эта самая конституция определила Ромалию как республику, все граждане которой были уравнены в правах и равны перед законом, и это равенство люди ощутили на своей шкуре — с голодом более-менее управились. И дело было не только в первых напитавшихся благодатным солнцем овощах и фруктах, но и в обеспечении доступных цен, и, в крайних случаях, конфискации зерна.
На улицах Пирана, на оживившихся рынках и площадях, в кабаках и на общественных кухнях бедных кварталов шептали и кричали всякое. Одни полагали, что нынешняя власть, земной ей поклон, порядок навела, но зарываться стала, слишком уж много у честных людей отбирает. Сегодня врагом революции оказался заговорщик из аристократов, и у него конфисковали особняк со всем добром. А завтра по наговору поведут в темницу доброго мастера, а его мастерскую — того? Другие убежденно говорили, что, наоборот, слишком кротко еще ведут себя так называемые диктаторы. Вон, даже палача Сыри всего-то к каторжным работам приговорили, ну в какие это ворота?
Свобода собраний при новых комитетчиках оставляла желать лучшего по сравнению с первыми неделями революции, но все-таки очередной народный сход разрешили. И вот на залитой щадящим утренним светом площади галдела и гудела немаленькая толпа.
На небольшую трибуну, стараниями добрых хозяек пеструю от петуний и роз, один за другим поднимались ораторы, что загодя записались в очередь. Поначалу дело шло бойко. Утренний воздух бодрил и одарял горожан веселостью духа, выступил молодой горячий художник из тех, кто мужественно опутывал зимой фонари перед зданием ратуши, за ним говорили двое старых мастеров-оружейников и хозяин книжной лавки. Речь портового грузчика не отличалась гладкостью, но мысли его были близки и понятны рабочему люду.
Потом двое преподавателей почтенного возраста несли такую заумь, что собравшиеся начали откровенно вывихивать челюсти, и атмосфера, вопреки нежности занимавшегося дня, сделалась угрюмой и скучной. Но тут по ступенькам поднялся высокий темноволосый парень, красивый, неулыбчивый, немного неуклюжий, однако вдруг завладевший вниманием своих сограждан. Толпа угомонилась, и низкий уверенный голос отлично слышали в самых отдаленных уголках площади и на балконах ближайших домов.
— Что такое наш Комитет, который многие из вас назвали диктатурой? О чем вы спорите каждый день, о чем спорят в коридорах дворца между заседаниями? Вы говорите, — взмах руки вправо, — нельзя отбирать собственность у тех, кто не согласен с конституцией. Вы говорите, — тычок влево, — нельзя быть милосердными к стольким палачам прежней власти. А я задаю вопрос: хорошо ли мы понимаем, что такое собственность, и чем одна собственность отличается от другой? О земле знает каждый из вас, хотя многие никогда ее не вспахивали. Прежде, при дуумвирате и при единственном короле землей владели аристократы, а крестьяне, крепостные и вольные, возделывали не принадлежавшие им поля. Теперь все ромалийцы стали свободными гражданами республики. Скажите, прошу вас, очень прошу, так ли это?
Из толпы понеслись добрые насмешки, одобрительные хлопки, крики, скептическое хмыканье, мол, ты к чему клонишь?
