— Благодарю, уважаемые сограждане. Благодарю, не сомневаюсь в вашей искренности и возражаю: нет, это не так! Что есть свобода? Она — слово, записанное в конституции? Она выражается в том, что вы не обязаны гнуть спины в три погибели перед богачами? Свобода — это наша сегодняшняя встреча? Или свобода в том, что вы приходите в мастерскую, на мануфактуру, в типографию, на рудник и делаете то, что велит вам хозяин мастерской, мануфактуры, типографии и рудника? Он оплачивает вашу свободу звонкой монетой? Вы продаете свою свободу тому, кто почему-то распоряжается мастерской или рудником на вашей земле, и считаете это справедливой платой за свой труд. Верно? Верно. Только это — не свобода. Не может быть свободы там, где один не имеет ничего, кроме своих рук, ног и головы, а другой обладает средствами производства. Незачем спорить о Комитете, где одни, как мои товарищи и я, бывший член Комитета, зарабатывают на хлеб, продавая свою свободу, а другие, как известный вам Анастасио Медный и его друзья, владеют собственностью. Настоящей собственностью. Рудник или десятки ткацких станков — это вам не шкатулка с драгоценностями. Драгоценности можно надеть на бал, спрятать в тайник или заложить в ломбард. Представляете, сколько можно получить с каждого рабочего на руднике? Разве он сам устанавливает себе цену? Нет, за него решают, сколько стоит его труд, сколько часов он обязан трудиться и на что именно пойдет добытая им медь. И это — не свобода. И когда владельцам средств производства надоест играть в свободу, когда им надоест в очередной раз затыкать отчаянных комитетчиков, которые требуют, к примеру, национализировать банк, вот тогда...
Страстная, жгучая речь оратора давалась ему не без усилий. Говорил он спокойно, внушительно, уверенно, но время от времени прерывался, видно, чтобы набрать в легкие воздуха, и тогда на запруженной площади воцарялась внимательная, сосредоточенная тишина.
Но даже в этой тишине никто не услышал мягкого щелчка тетивы и свиста выпущенной стрелы.
Они ждали, что однажды те, кто последовательно участвовал в свержении обоих королей, покажут зубы. Как и когда, разумеется, предвидеть не могли, но старались заранее подготовиться по всем направлениям. А готовиться в ужесточившейся обстановке оказалось непросто. Частенько вспоминали слова и Алессандро, и Марчелло — что диктатура ударит по ним самим. Еще не ударила, но народные дружины, например, неуклонно теснила подчинявшаяся новому Комитету стража, а самого Марчелло выдавили из Комитета, и он так и не успел задать неудобный вопрос по поводу Анастасио Медного и наследника Фелисиано.
Сегодняшнее сборище на площади Али очень не хотел пропускать, но кстати нашлось место в лесу для вероятного лагеря на случай, если в Пиране шандарахнет всерьез, и многим радикально настроенным товарищам придется срочно бежать. Они вместе с Хельгой и еще парой друзей накануне утром ускользнули из города, чтобы переправить туда оружие, кое-какие припасы и, самое главное, обеспечить базу для лазарета. От Артура с его комплекцией проку в подобном мероприятии не было, и его отправили на площадь, слушать и наблюдать. Марчелло, виновато отводя глаза, попросился с Артуром — вдруг повезет и повстречает Энцо или отца?
Хельга задержалась в лагере, а вот Али повезло — вероятно, он успел хотя бы к половине выступлений.
Успел. Замер, когда услышал любимый голос... Почему Марчелло не предупредил его, что собирается взять слово? Али заторопился, просчитывая по пути множество вариантов, зачем-то проверяя нож, вслушиваясь в созвучные его предчувствиям, верные и жутко крамольные слова.
Почти у самой трибуны его задержала особо плотная кучка горожан...
… и он увидел. Короткий росчерк. Стрела.
Рык боли.
Краем глаза — ранен, в плечо. Бешеным напором — сквозь толпу. Бездумный, от костей и мышц идущий удар — нож отбил следующую стрелу.
Площадь закричала, зашумела, всколыхнулась, и стоявшие у самой трибуны стащили, телами своими прикрыли раненого.
Того, кто стрелял, не заметить было и уже не догнать.
— Когда собираются поджигать? — невнятно, разлепляя пересыхающие губы, уточнил Марчелло. Воспаление постепенно проходило, и жар над ним смилостивился, но последствия ранения не исчезли пока полностью.
— Через пару часов... Когда большинство с работы вернется, — ответил столь же невнятно запыхавшийся Витторио.
Он влетел в каморку под самой крышей с минуту назад и выдал на одном дыхании случайно услышанную информацию. Ему, как предателю и серой мыши, доводилось улавливать самые разные разговоры, первым в череде которых значился памятный разговор у ректора.
После ареста наиболее радикальных комитетчиков по городу начались облавы. А сегодня заразу собрались выжечь с корнем, буквально — подпалить квартал Ангелов и соседний квартал, рассадники особо опасной крамолы. Видно, в памяти нового, третьего по счету Комитета живы были дни, когда горела ратуша, и простолюдины в самом деле непосредственно влияли на его политику.
