— Да, для этого и нужны деньги — чтобы что-то на них купить, — недоуменно обронил Эрвин.
— Или чтобы получить еще большие деньги, — заметил Марчелло.
— Как?! — хором изумились оба супруга.
— Как — это еще предстоит выяснить. Но цифры, подобранные Хельгой, врать не могут, она слишком дотошный исследователь, и я ей верю. В то же время, я сам проследил несколько фактов по Корнильону с Бланкатьеррой и динамику Ромалии. Ну, и кусочек Лимерии прихватил. Владельцы фабрик и мануфактур, разумеется, богатые люди, но они не сидят, подобно аристократам, на своих богатствах. Знаете, Милош подбросил мне фразу, слышанную сначала в Сорро, а после уже и в лимерийском порту. «Деньги должны работать». В производство вкладываются деньги, чтобы получить еще большие деньги, которые снова можно вложить, в это же или любое другое производство. Деньги работают, крутятся, идет развитие. Сравните бурное развитие Ромалии за последние годы и откровенную отсталость Грюнланда.
— Крутятся... Как ветряная мельница. Как бешеная мельница, — тихо промолвил менестрель. — А в жернова попадают люди.
— Да. Наверное, неспроста после отъезда Милоша рабочие на фабрике Сорро планировали забастовку, — невесело хмыкнуло историк. — Кажется, понятно, откуда берутся бешеные волки.
— Но сначала они все же волки, — напомнил Шалом. — Волки — революционеры, этот фрагмент видения я читаю без подсказок. Но часть революционеров заинтересована в революции, чтобы самим стать новыми собственниками, как это было с вашим Анастасио Медным и, вероятно, погрызенным Хельгой Фелисиано.
— И они вырезают другую часть. Тех блаженных, которые хотят свободы, равенства, братства, — Эрвин рассеянно пробежал пальцами по ладони мужа. Повернулся к Марчелло: — Ты сказал, что поначалу никто не догадывался, что происходит с вашей диктатурой. Удобно, правда? Разве мы бешеные? Нет, мы такие же, как вы, мы волки, мы революционеры, а все, что мы творим — ради нужд нашей революции!
— А на деле — это уже контрреволюция, — согласился Марчелло. — Бешеные расправляются с противниками, чтобы не мешали овладеть собственностью, потом прибегают шакалы и делят добычу как придется. И в конце концов новая диктатура, открыто контрреволюционная, упорядочивает этот процесс*.
Все трое переглянулись и замолчали. Увлекательная интеллектуальная игра, шарада, загадка, попытка свести воедино разрозненные клочки знаний угасла, уступая место пониманию. Вечер окончательно завладел городом, и огоньков становилось больше, больше. Внизу, среди россыпей снежного серебра, и над головами — светом серебряных звезд в прорехах облаков.
Сейчас там, в домах, собираются за столами семьи. О чем говорят? У кого-то был интереснейший день в университете, кто-то оплошал на работе, кто-то, наоборот, добился того, к чему шел уже давно. Обнимаются, ссорятся, мирятся. Шалят, грустят. Влюбляются и теряют любовь. Живут. Живут не в роскоши, порой затягивают пояса, порой трудятся на пределе своих сил. И все же Республика дышит, дышит не абсолютной, но вполне ощутимой свободой. Свободой не гнуть спину перед барином, выбирать стезю по душе и не лишь для прокорма, но для радости, учиться читать, жить с любимым человеком и рожать желанных детей, зная, что им доступны и врачи, и школа.
И эта Республика, этот юный, неловкий, розовощекий младенец, хрупкий и одновременно сильный, как сказочный богатырь, — эта Республика обречена.
Они не сокрушались о том, что их, волков, однажды порвут в клочья бешеные. Эрвин и Шалом были слишком старыми бойцами, чтобы дрожать перед лицом неизбежной смерти, а Марчелло уже пережил подобное. Стрела в плечо, бегство из Пирана. Он не погиб лишь потому, что Али отбил вторую стрелу, а толпа самоотверженно прикрыла раненого.
Но их дети, Вивьен, Радко... Их живой ребенок**, Республика... Живые люди там, где мерцают огоньки мечтаний, надежд — они обречены?..
— А изумрудное небо все-таки было в твоем видении, — упрямо прошептал Эрвин, крепко обнимая со спины супруга.
— Было. Значит, мы должны понять, что сделает это небо возможным. И мне необходимы для ворожбы новые данные, — отозвался Шалом.
— Как минимум, до прихода бешеных у нас есть наша собственная, революционная диктатура, — заметил Марчелло. — Давайте хотя бы прикинем, что мы в состоянии сделать на этом этапе, а потом поделимся с нашими.
Из приоткрытой двери кабинета лился теплый свет. Милош не удивился. У него частенько работал кто-нибудь из близких и товарищей, даже если не было непосредственной нужды в материалах экспедиции или его знаниях.
