— Обещаю, — мальчишка чмокнул маму в щеку, прижался к ней на миг — и убежал к бабушке.
А Герда не сводила с него глаз. Растет Радко, не по дням, а по часам растет. С чего бы вдруг покладистый такой сегодня? Неужто взрослеет, почуял и общее настроение взрослых, и ее материнскую тревогу за будущее своего ребенка и того, о котором они с Саидом пока лишь думы думают?
Ничего, сынушка. Выдюжим. Не сахарной мы породы.
Комментарий к Глава 5. С открытыми глазами * Стадии революционного процесса (революционный переход от феодального к индустриальному способу производства)
1) революционная демократия;
2) революционная диктатура;
3) контрреволюционная диктатура в псевдореволюционных одеждах;
4) контрреволюционная демократия;
5) открытая контрреволюционная диктатура.
Даны по статье А. Тарасова «Национальный революционный процесс: внутренние закономерности и этапы».
Сравнение республики с живым ребенком отсылает к речи В.И. Ленина на Съезде советов 6 июля 1918 года.
Цитата из «Трехгрошовой оперы» Бертольта Брехта.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Отдельная благодарность Peach Rain за то, что вдохновила на видение Шалома! Отдельная благодарность Зиме за птиц в измрудном небе!
И отдельная благодарность Smart_Fox за Марчелло ;)Как будто специально к этой главе :)
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Дорогие мои терпеливые читатели! Автор заверяет вас, что это, пожалуй, последняя теоретическая глава, дальше пойдет сюжет и практика! Собственно, из теории ребятам осталось разобраться с прибавочной стоимостью, всеобщей формулой капитала и зверем суперэтатизмом, который упоминается в указанной выше статье А. Тарасова.
====== Глава 6. Письмо матери ======
Страшный мишурный плащ уголовной романтики ярким маскарадным блеском привлекает юношу, мальчика, чтобы его отравить своим ядом навсегда. <...> Рыцарские плащи слетают, и остается подлость как таковая, которой проникнута философия блатаря.
<...>
О тюремной сентиментальности написано много пустого. В действительности — это сентиментальность убийцы, поливающего грядку с розами кровью своих жертв.
Варлам Шаламов. Очерки преступного мира
Мари Фаррар, рожденная в апреле,
Скончалась вскоре в мейсенской тюрьме
Как осужденная в преступном деле,
Вина ее доказана вполне.
Вы, что в постелях чистеньких родите
«Благословенных», как всегда, детей,
Несчастную сестру не осудите,
Чей грех велик, чьих несть числа скорбей.
Бертольт Брехт. О детоубийце Мари Фаррар
Бывшему командиру второго отряда Отто нынче не спалось. Встал, когда за окном еще темень была — хоть глаз выколи.
В сонном еще доме, где проживали большой толпой, по примеру семьи Зоси, бывшие фёны и «Алые платки», царила такая ласковая снежная тишина, что Отто не решился нарушить ее возней на кухне. Привел себя в надлежащий вид, прихватил со стола три вчерашних пирожка и вышел в синий мягкий город.
Утро в корпусе, где на первом этаже и во дворе обучали армейский молодняк, а на втором трудились военные мыслители, пролетело незаметно. Там вместе с дворником расчистить площадку для пробежки, заодно послушав свежих сплетен, тут самому размяться, пометать ножи, а потом...
А потом в дверь тренировочного зала просунулась мордашка Али.
— Доброе утро, Отто!
— Доброе! Ты-то чего ни свет ни заря подскочил? Надо что?
— Надо. Заглянул на удачу, а тут — ты. Уделишь мне полчасика? Чайку попьем, — и Али радостно помахал зажатым в руке мешочком, который крепко пах чабрецом. После возвращения из Пирана он, кажется, все, что можно было заварить и выпить, называл чаем.
— А чтобы и не хлебнуть чайку! — бодро откликнулся Отто. — У меня парочка пирожков осталась, Марта давеча напекла.
Они устроились в углу местной кухни, где лениво громыхали кастрюлями, душевно зевали и чесали в раздумьях затылки повара: чем бы покормить сегодня армию?
— Чего хотел, спрашивай, — прочавкал Отто, не в силах оторваться от пирожка с картошкой и грибами.
— Да голова от моих заключенных кругом идет, — смущенно улыбнулся Али. — Вроде бы мы постоянно с самым дном дело имели, но... будто бы не со всем. По деревням прищучивали обычных забулдыг, в квартале Ангелов тоже такие жили... То ли прибить, то ли пожалеть. Не от сладкой жизни в чужой карман залезали. Марчелло три дня в общей камере со случайными и политическими просидел, Арджуна вообще в одиночке маялся. А сейчас в тюрьме у меня глаза разбегаются. То правда овцы заблудшие попадаются, то волки в овечьей шкуре, то наглые волки, то и вообще не разобрать. И вот я вспомнил, что ты до Фёна... ну... как сказать...
— В притоне материны деньги спускал да чуть с уголовщиной не связался, так и скажи, как есть.
— Но не связался же.
— Угу. Потому как батя наш, земля ему пухом, ремня на меня не пожалел и руку сломать грозился. Ну и вытащил после, куда ж без этого.
