— Видела, с каким лицами уходили? И сегодня лишь середина рабочей и учебной недели. Стараются, к знаниям тянутся, стискивают зубы, а учатся. Всего час-другой, Марлен! А люди уже выжаты получше вот этой тряпицы. Как торопятся, заметила? У кого семеро по лавкам, у кого родичи квелые. А ведь ко мне в школу приходят самые ответственные, заинтересованные. Перед нами наглядное объяснение того, что предсказывал Шалом.
— Ты о том, почему люди не сумеют удержать власть, почему революционная диктатура рухнет, и придут новые собственники? — спросила Марлен. Карты и картинки она уже прибрала. Подошла к шторам на окнах, потрогала. Липкие совсем. Пора бы снять да постирать.
— Да. Ведь в деле народовластия что главное? Чтобы власть действительно принадлежала народу, а не его выборным представителям в советах и комитетах. И уж тем более не чиновникам, не к ночи будь помянут подчиненный Саида, который охотник до женских округлостей. А как они могут пользоваться своей властью, если у них банально не хватает знаний, времени и сил? Хорошо, знания худо-бедно я им даю. Но лишних трех-четырех часов в сутках я из кармана не выну.
— Поворчал? Теперь меня послушай. Надо что-то менять. Я не предлагаю эликсир жизни, живую воду, нет, но... Вот сегодня погостила я в одном доме. Там хозяйки по собственной инициативе потихоньку налаживают общее хозяйство. Пока только три семьи, но другие на них с интересом косятся. Конечно, три-четыре часа они не наскребут, но полчаса-час — тоже сокровище, правда? Наши два дома, фёновских, пример подают. У Ядвиги детеныш с горячкой свалился, я ее пораньше с работы прогнала. Так она очень даже настроена в своем доме организовать что-то вроде общественного пригляда за детьми.
— Ядвига умница и боевая женщина, но ты ей напомнила, чтобы она с нашей медицинской братией посоветовалась? Не ровен час, безграмотные няньки от больных детей к здоровым заразу перетащат, — покачал головой Эрвин. Мысленно улыбнулся своим словам. В малышах ничегошеньки не смыслит, но привычка думать как Шалом, о здоровье, безопасности, кажется, въелась под кожу.
— Ой-й-й, — застонала Марлен в охапку снятых штор и тут же чихнула из-за пыли. — Фу! Замоталась, дура. Завтра скажу. Но ты мою идею понял, да?
— Будем пробовать.
Пара виршеплетов покинула пустую, погасшую школу и картинно, под ручку, зашагала мимо площади к своему дому.
А площадь, которая всего час назад мирно готовилась ко сну, сейчас, невзирая на тьму и дождь, гневно, угрожающе бурлила.
— Слышьте, люди?! Смертной казни нету, грят?! Зато чекисты бессудно кого надо по тюрьмам вешают!
Когда уже в Республике наладят производство механических часов? Будь они в тюрьме у каждой камеры, да что там, хотя бы в паре мест, и Али давно бы уже собрал по кусочкам расколотый витраж вчерашнего дня. А без них приходилось бегать, спрашивать, уточнять информацию, причем у самых разных людей и очень осторожно. Не нравилось ему самоубийство младшего военспеца, ох, не нравилось...
Если бы так спокойно, даже хладнокровно повесился старший военспец, это хотя бы смутно напоминало правду. Но его менее уравновешенный, более подвижный и эмоциональный молодой коллега просто не мог целый день приветливо играть с ним в шахматы, а потом взять да и свить себе удавку.
И еще что-то в обстановке камеры не давало ему покоя. Али подошел к одиночке, достал было ключи, но тут заметил щель в приоткрытой двери. Ну, мало ли. Комендант мог заглянуть, кто-то из чекистов, сам Саид...
— Саид! — сердце свалилось вниз. В глазах поплыло: зловещий огонек масляной лампы, табурет, петля на шее Саида. И невозможная ухмылка этого кудрявого наказания. Али сипло выдохнул: — Сука.
— Не сука, а следственный эксперимент, — фыркнул чекист. Потряс свободным концом веревки и указал на металлический штырь, который торчал в стене между камнями. С этого самого штыря, выломанного из кровати, и сняли давеча повешенного. — Видишь? Не достает. А покойничек-то на полголовы нас с тобой ниже будет.
— А в другие щели штырь не влез? — Али взял со стола лампу и принялся внимательно осматривать стену. — Царапины. Как будто пытался вбить, да не вышло.
Саид мягко спрыгнул на пол, подошел к брату и потрогал каменную кладку.
— Но могло бы войти, если вбивать не торопясь. Спешил? А ведь у него, по идее, вся ночь была впереди. Не сходится пасьянс.
Али присел на табурет и обвел взглядом камеру. В очередной раз. Решетка на окне целехонькая, книги стоят аккуратным рядком на полке. С кровати сбит матрас, немного, он не очень мешал выламывать подпиленный прут. Откуда напильник — отдельный вопрос. Предмет маленький, тоненький, могли передать в переплете книги или в домашней выпечке, хотя книги все целы. Простыни разорваны на полосы, часть из них пошла на удавку. На столе — привычный легкий беспорядок. Листы со стихами, письма родных, перо небрежно брошено поверх молитвенника, шахматная доска с последней партией.
