— Осмотри кабинет, — велел Саид. — Внимательно, смотри, что лежит не так, может быть, пропало, — он запер дверь изнутри на задвижку, взял чашку в руки и принюхался. Чай как чай. Горьковатый, но Марчелло, задумавшись, мог передержать заварку. Нет, запах определенно странный. И жидкость стекает по стенкам иначе.
— Рукопись пропала, — с глухим рыком в голосе сказал Марчелло. — У меня остались черновики, но на восстановление нужно время.
— Ты о рукописи печешься? Дурак, да у тебя тут яд!
— Саид.
— Так, закройся, к окну не подходи. Я сгоняю к своим экспертам, приведу сюда ребят...
— Саид.
— Нет, давай сначала обсудим план...
— Саид! — Марчелло шагнул к другу и крепко встряхнул его. — Все в порядке. Пожалуйста, успокойся. Я жив, пока все в порядке.
— Да, конечно. Просто... — Саид махнул рукой и ткнулся лбом в плечо Марчелло. Болезнь сына, то, как плохо было его любимой и его старшему брату — этот кошмар не отпускал его ни днем, ни ночью. А если бы он не успел сейчас, если бы не прислушался к треклятому ключу?
— Все хорошо, дорогой, все хорошо. И да, нам нужен план.
Представления о боли и нежности формировались в ней непросто. Точнее, Вивьен знала, когда ей бывает больно и приятно. Но на пути к познанию других лежало два препятствия.
Во-первых, в детстве Вивьен с трудом усвоила, что иные существа могут ощущать нечто, отличное от нее. «Нельзя тянуть лошадку за хвост, лошадке больно», — строго объяснял Али, разжимая детские кулачки. А Вивьен удивлялась: как это так? Ей же приятно трогать пушистый хвост, значит, и лошадке приятно.
Во-вторых, сами представления об удовольствии и боли были в чем-то разными — у нее и остального мира. Те прикосновения, которые поэты описывали как ласковые, воздушные, нежные, словно пух, пугали Вивьен до крика и паники. Наоборот, монотонные движения, вращения, кружения часто раздражали других людей, вплоть до тошноты и головной боли. Вивьен же могла часами следить за крыльями златомельниц или качаться на качелях.
Но родителей эти препятствия, похоже, не смущали. День за днем, месяц за месяцам они называли ощущения Вивьен, других людей и животных, спрашивали, что чувствует она сама, объясняли последствия тех или иных действий. Учили читать чужие эмоции по лицам, когда Вивьен находила в себе силы взглянуть на них. Ставили дочку перед зеркалом и объясняли, что читается на ее лице.
Постепенно она научилась доставлять радость другим и не допускать неосознанной жестокости, но до сих пор отчасти поэтому пугалась незнакомых людей и компаний. В Ясене значения жестов, слов, мыслей и чувств чаще всего совпадали. А если нечто ставило ее в тупик, вроде странных интонаций Миры или ворчания Марлен, когда та вовсе не была сердита, ей помогали разобраться.
В школе и на работе она тоже ориентировалась достаточно хорошо, а людей не удивляли ее прямые вопросы или предупреждения вроде «не подходите ко мне сзади и не кладите руку на плечо, я могу закричать».
А вот Амалия и Фридрих, родители Камиллы, могли внезапно обидеться, но не подать виду. Вернее, они подавали вид, но каким-то особым способом, а потом снова обижались, если их не понимали. Конечно, сама Вивьен ни за что бы с этим не разобралась, ей просто объяснили. И подобные люди встречались в Блюменштадте, в деревнях, на постоялых дворах Ромалии, в Пиране... А ей была невыносима сама мысль, что она может причинить кому-то дурную боль.
Что боль бывает разная, Вивьен усвоила еще позже. Однажды она поругалась с Марчелло, и он сказал, что ему больно от поведения дочери. С Вивьен случился припадок. Она уже овладела таким понятием, как «любовь», и оно ассоциировалось у девочки с бесконечным счастьем. Но если Марчелло больно рядом с ней, значит, он несчастлив? Значит, он не любит ее?
Оказалось, что любит, безумно любит. Именно поэтому ее злые слова и капризы ранят настолько сильно. От сложности соединения вместе понятий «любовь», «боль», «счастье» и «нежность» Вивьен сначала чуть не сошла с ума, но потом, когда Али свалился с серьезной простудой, Марчелло спросил у дочки:
— Тебе плохо из-за того, что Али плохо?
— Очень, — прошептала малышка, глотая слезы. Видеть всегда улыбчивого, светлого Али таким серым, изможденным и уставшим было просто ужасно.
— Ты любишь Али, и тебе очень плохо из-за того, что любимому человеку нездоровиться.
Вивьен постепенно приняла новое знание, и с каждым годом оно все разрасталось, на нем распускались все новые цветы. Поэтому к боли от безответной любви к Арджуне она была готова. Конечно, она проревелась у себя в комнате и не раз, но ей помогало знание о том, что так и должно быть, что это обратная сторона восхитительного, волнующего, терпкого и сладкого, как спелые вишни, чувства.
Знание помогало всегда. Оно должно помочь и Арджуне — разобраться, что у него сломано и получится ли это починить. Собственно, она так прямо и заявила.
