Арджуна долго-долго молчал, но он вообще как-то странно реагировал в последнее время на ее слова. Вивьен не торопила любимого и продолжала рисовать. На работе она раскрашивал игрушки или стены по шаблонам, а дома рисовала так, как хотела кисть в ее руке.
— Ты позволишь взглянуть? — попросил Арджуна и указал на мольберт.
— Смотри. Но я еще не закончила.
— Значит, вот как ты рисуешь... Ты разбираешь мир на части, чтобы понять, как он устроен, а потом собираешь обратно.
— Если я сделаю это с живым миром, ему будет больно, — объяснила Вивьен. — А рисовать — безопасно.
— Если разобрать душу, ей тоже будет больно, — тихо заметил Арджуна.
— Конечно. Поэтому я и не стала разбирать тебя без разрешения.
Арджуна не считал себя слишком разумным эльфом. Однажды безрассудная страсть к справедливости привела его в тюрьму. После безумная любовь к товарищам и своему делу швырнула его под огонь некроманта. Что толкнуло его на самый сумасшедший из всех поступков — он так и не понял.
Как он оказался на этой легкомысленной поляне посреди лютиков, колокольчиков и ромашек?
Формально после тренировок на стрельбище за городом он передал учеников Мариушу, а сам встретился с Вивьен. Они договорились вместе покататься на лошадях. Для безногого Арджуны его лошадка превратилась в настоящую отдушину. Вместе с ней он чувствовал жизнь, радость, ветер... Вивьен же лет с шести уверенно держалась в седле, а на совершеннолетие все родные скинулись и подарили ей прекрасного рыжего коня.
Теплый летний день, ласковый ветерок, понимающая спутница — все это логично привело к совместной прогулке верхом. Казалось бы. Только логика счастливо махнула эльфу рукой и скрылась за очередным поворотом дороги.
Теперь гнедая лошадка и рыжий конь мирно жевали травку на краю лужайки, а Вивьен зачарованно следила за его руками, плетущими венок. Вдруг девушка нахмурилась.
— Не надо ромашку. Только лютики.
— Почему? — удивился Арджуна.
— Они золотые. Как ты.
Ни тени кокетства, ни лести на честном открытом личике. Вивьен убрала за ушко пушистый локон и заулыбалась, довольно следя за ритмичными движениями. Она любила ритм.
— Я сама, — предупредила девушка, когда он собрался было опустить венок на каштановые кудри.
— Совсем не терпишь легких прикосновений? Значит, и волосы твои потрогать нельзя? — отчего-то с сожалением спросил Арджуна.
— Почему? Можно. Только вот так, — и Вивьен плотно прижала руки к своей голове.
Арджуна бездумно повторил движение. Теплые от солнца кудри ласково коснулись его ладони. Ресницы Вивьен затрепетали, фарфоровые щечки покрыл нежный румянец, девушка задышала часто-часто... Кажется, она сама не понимала, к чему приведет ее искренний ответ.
… А перед глазами мелькнуло то, что казалось надежно похороненным в глубинах памяти. То, чему прежде не придавал значения. Он, молодой и потерянный вдали от родительского дома, в круговерти шумного Пирана. Знакомцы, приятели, которые уговорили его зайти в бордель на улице Магнолий. И золотистая лесная эльфийка, по описанию нянюшки как две капли воды похожая на его мать. Эльфийская шлюха, целовавшаяся с каким-то клиентом...
Приоткрытые губы Вивьен были так чисты и невинны. Прозрачная фарфоровая малышка Вивьен, горячо любимая приемными родителями, обожаемая родными и друзьями, принимающая свет и бездумно отдающая его другим. Кто знает, как его мать стала проституткой? Почему не попыталась найти его потом? Почему он сам предпочел сбежать из того злосчастного борделя?
— Тебе будет совсем противно, да? — прошептала Вивьен.
— Не уверен. С тобой я уже ни в чем не уверен.
Арджуна поцеловал ее крепко, помня, что лишняя осторожность только помешает. Перекатил Вивьен на спину, почти вдавил ее в землю, ощущая, как ей хорошо и спокойно от этой надежной силы. Он целовал и целовал ее неловко, неумело, получая в ответ столько же доверчивые, жадные и неумелые поцелуи.
— Ты все-таки разобрала меня, малыш, — засмеялся Арджуна, когда с сожалением оторвался от вкусных губ. — Теперь собирай обратно.
— А можно точно так же? — попросила Вивьен, обводя пальчиками его уши. — Пожалуйста, Арджуна! Так хорошо... Пожалуйста!
— Сколько угодно, моя принцесса.
В судебном зале было полно народу. По пути сюда Али еще надеялся, что его коллега что-то перепутал. Надежда умерла, едва он ступил за порог.
На скамье подсудимых сидел он, бородатый заключенный, начавший бунт. Один — и на том спасибо!
Бунт в лагере посчитали явлением исключительным, вопиющим, которое требует разбирательства в столице. Сюда привезли бородатого зачинщика и тех заключенных, что захватили ружья, ножи и ранили охранников. Судили, к счастью, по отдельности. Но перевозили-то наверняка вместе...
На скамейке в третьем ряду сидел комендант лагеря. Тот самый, который обещал, клялся, только что рубаху на себе не рвал, что не выдаст бородача. Али скользнул к нему, краем глаза приметив, что к трибуне идет Михель, и возмущенно прошептал:
— Ты же обещал, что не выдашь!
— Али? Ох, ей-ей, старался я! Да в нашем Совете надавили, что я мог поделать?
