А люди за десять лет привыкли к безопасности, покою... Может, и впрямь хорошо бы пожестче прищучивать за крамольные высказывания? Раньше чекисты ограничивались беседами, предупреждениями — не мало ли?
Саид, Милош, Али, Марчелло, Мария и компания самых надежных соратников справлялись в дискуссии своими силами, покуда хватало аргументов, покуда их вообще слышали. Но другие, напуганные тревожными предчувствиями, все сильнее склонялись к тому, чтобы проголосовать за проект, видно, не до конца понимая, что однажды их собственные речи назовут крамолой.
— Пора, — шепнул Саид Марии.
Милош и Марчелло вскочили одновременно, прикрывая своими широкими спинами подругу, а заодно повторяя по десятому разу аргументы: о том, что нельзя бросать за решетку за личные мнения, какими бы контрреволюционными они ни казались, иначе скоро в тюрьму угодит полстраны...
— Свобода слова! Свобода слова! — дружный задорный крик не одного десятка глоток раздался под окнами здания Совета.
— Свободу фёнам! Свободу фёнам! — вторило им со стороны университета.
— Анджей! Марта! Анджей! Марта! — донеслось откуда-то слева.
Участники заседания кинулись к окнам.
Вся площадь внизу была запружена людьми. Молодые военные, строгие, подтянутые, в зеленой форме, выстроились красивой колонной под предводительством Арджуны и Отто. Рядом с ними пестро и празднично толпились студенты, которые размахивали яркими плакатами в поддержку арестованных. А позади это разудалой юности махали букетиками цветов неравнодушные горожане Блюменштадта.
— Что это? — как-то невпопад ляпнул председатель.
— Народ. От имени которого мы тут вроде как заседаем, — честно ответил Али.
— Арджуна, это была подстава! — Саид, вернувшийся в Ясень позже всех, ввалился в дом с ворохом возмущений и надаренных по дороге вкусностей.
— Ты считаешь, что кричалка «Главный чекист Саид» вышла недостаточно поэтичной?
— Я считаю, что я уже размечтался отдохнуть от своей должности, а вы меня вернули! Разрушили все мечты о спокойной старости...
Толпа победителей, которые не пропустили аж два закона и добились освобождения пусть бывших, но все-таки товарищей, на кухне не помещалась и высыпала в сад. Развесили оставшиеся со дня рождения Вивьен бумажные фонарики, развели огонь в очаге и со зверскими лицами набросились на еду.
— Вы же понимаете, мы просто застали их врасплох, — сказал Марчелло, безжалостно вклинившись в радостное чавканье. — Восстание было крестьянским, здесь банально не практиковали такие формы борьбы, как открытые массовые выступления. В Пиране поначалу они тоже действовали, а потом власти нашли на нас управу.
Сразу несколько человек огрызнулись:
— Ты зануда, профессор!
— Дай спокойно поесть, мы и без тебя знаем, что это не вечно, — немного невнятно пробурчал Саид.
— За два дня в камере обдумаешь и выдашь нам план, — предложил Милош.
— В промежутках между просвещением заключенных, — добавил Али и потерся щекой о плечо любовника.
Мария покачала головой, снисходительно поглядела на товарищей и тихонько вздохнула:
— Когда уже вернутся ваши женщины...
Маленькая птичка, сделанная из прутьев и тонкой кожи, взмыла вверх с порывом ветра, а потом послушно вернулась на веревочке и легла на раскрытые ладони.
— Вы же придумали другую форму, — удивилась Зося, которая только что поднялась на заснеженный утес.
— Эта форма тоже пригодится, — ответила Хельга и сделала пометку на пергаменте. — Только не нам. Но мы с Артуром не можем сделать здесь то, что хотим, вот и развлекаемся. Меняем форму и площадь крыльев, корпус, смотрим, как ведут себе модели в разную погоду. Вдруг в будущем пригодится?
— Прячь свои записи, руки, вон, совсем красные.
— Ты лучше меня умеешь, с небес на землю!
Зося забрала у дочки птицу, привязала ее к ближайшему хилому деревцу и притянула Хельгу к себе.
— Нет, погоди, сначала руки тебе разотру, потом в варежки спрячешь.
И Хельга не возражала. У нее выходило забавное движение, исключительно вперед. С каждым годом она училась быть не только женой, но и ребенком.
— Я не вижу там ни духов, ни богов, — прошептала Хельга. Она окончательно свернулась в клубок в объятиях мамы и любовалась волшебным северным небом. Глубокое, дремотное, зимой оно примеряло дивные изумрудные наряды. Будто зеленая поземка стелилась по звездным лугам. — Там пусто и наверняка холодно. Почему нас манит туда?
— На этом утесе тоже было бы пусто и холодно, если бы здесь не было тебя, — фыркнула Зося. — А если серьезно... Человека в принципе куда-то тянет. Туда, где он сумеет стать больше себя самого. А когда перед ним нечто глубокое, бездонное, как небо или море, то ему кажется, что выплескиваться за свои пределы можно бесконечно.
— Но иногда хочется вплеснуться обратно в свою ракушку. Мама, это так странно... Я жила в трех разных странах, в трех семьях. И я всегда уходила без сожаления, оставляя за спиной то, что звала когда-то домом. А сейчас у меня впервые появилась мысль: я хочу домой и я точно знаю, где этот дом.
