Артур шагнул к жене и с силой привлек к себе, смял ее тонкую талию своими неутомимым руками художника, изобретателя, любовника... Единство рук и мыслей — вот чем был ее любимый. Хельга засмотрелась в его светлые глаза с неизменными искорками безумия. Артур был ниже ее, а с годами становился слабее. Тот вихрь, в котором он жил, вернее, которым он жил, не оставлял времени на правильное питание, здоровый сон, размеренное чередование работы и отдыха. Она следила за мужем, как могла, но тот все равно перекусывал на бегу или просыпался среди ночи, чтобы набросать рисунок или чертеж. Забавная полнота мопса сменилась неуклюжим тюленьим жирком, Артура все чаще мучила одышка...
… но они полетят, и там, в бескрайней синеве, эти трудности просто потеряют смысл.
И пусть Артур ниже нее и не сможет поднять на руки. Зато ее любимый, самый сильный из мужчин, в чьих руках она чувствовала себя драгоценной хрупкой льдинкой, поднимет ее в небо.
— Летим? — шепнул Артур в приоткрытые губы жены.
— Летим, — таинственным, только для двоих, шепотом, ответила Хельга.
Вспыхнуло пламя, наполняя шар живительным теплом. Корзинка качнулась, вздрогнула — и оторвалась от земли.
Травы, деревья, поля сердце-цвета остались внизу, сливаясь в один широкий холст, покрытый зелеными и золотыми мазками. Чары и златомельницы приветствовали двух безумцев своими крыльями, горделиво и немного завистливо. Они-то не могли взмыть под облака.
Влажная от волнения, крепкая рука Артура легла поверх сухой, спокойной ладони Хельги.
— Тебе совсем не страшно? Ты как будто дома, а не в крошечной корзинке между небом и землей.
— Зато шар над нами большой.
И они действительно были дома.
Вдвоем, влюбленные, опьяненные друг другом и свободой, сбывшейся мечтой, сказкой, вдруг ворвавшейся в быль со всей бесцеремонностью настоящего волшебства. Их дом, поля, леса, башенки и крыши Блюменштадта, любимые, дорогие люди, их творения и чертежи будущих проектов — их дом ждал внизу, приветливо улыбался изгибами дорог и лентой реки: я с вами, дети, и верю в ваши силы. Налетаетесь в холодной вышине — и возвращайтесь к теплому очагу.
— Мы смогли, — Хельга обернулась к мужу, и покой пропал куда-то, сбежал из глаз вместе с непрошеными слезинками. — Наш шар, наша пузатая птичка... наш ребенок, любимый. Он должен быть похож на отца.
— Наш ребенок, — повторил Артур, и светлые глаза его засияли ярче солнца, до которого было подать рукой.
… Внезапно налетевший мощный порыв ветра обнял супругов, прижавшихся друг к другу, коснулся пламени и перекинул его на оболочку шара. Холстина ярко вспыхнула, и белые птицы, нарисованные на синем поле, безмолвно вскрикнув на прощание, исчезли в огне...
Зося стояла у распахнутой двери сарая, где хранились каркасы крылатых птиц, неудачные первые корзины, полуобгоревшие остатки последней... Стояла и не смела войти. Своей собственной боли она уже не чувствовала. Ни боли, ни застрявшего в горле вопля, ни замерзших в глазах слез. Лишь царапалась где-то в голове странная мысль: она впервые поняла своего свекра, Рашида, который потерял младшего сына. Она же потеряла дочь.
А он... Он, Артур, потерял все. Жену, подругу, соратницу, свет своей жизни и самый ее смысл. Те, кто поверхностно знал художника и изобретателя, полагали, будто он дышит своей работой. Наивные. Все свои самые вдохновенные картины, самые талантливые проекты он осуществил тогда, когда у него появилась Хельга.
Хельга погибла. По словам Милоша, она ушла мгновенно, когда корзина рухнула на землю. Не страдала, не мучилась, даже не понимала, что умирает.
Артур вывихнул ногу и сломал руку. А теперь все боялись, что сломается он сам.
Он ускользнул с поминок и сидел у остатков корзины, такой же почерневший, нескладный, как куча ненужного хлама. Казалось, он даже не заметил Зосю, вообще не замечал ничего вокруг.
— Артур, — тихо позвала Зося. Нет ответа. Она вошла в сарай, присела рядом с ним и осторожно тронула пальцы руки, взятой в лубки. Ледяные. — Артур, тебе не обязательно отвечать. Просто послушай.
— Я убил твою дочь, Зося, — глухой пустой голос прошелестел будто бы из склепа.
