— Ну так и я не обижу, если будешь послушной и ласковой, — усмехнулся Георг, плеснул себе еще вина из кувшина, который стоял на столике перед зеркалом, и неторопливо расшнуровал штаны. Указал на свой твердый ствол и добавил: — И он выебет тебя очень нежно в благодарность за твои старания. На колени, милая, на колени.
Пепельные пряди скрыли лицо Герды, но юноша догадывался, какая брезгливая гримаса исказила слишком тонкие для крестьянки черты. Через несколько мгновений он с удовольствием зарылся пальцами в эти дивные волосы и глухо застонал, наслаждаясь горячим девичьим ртом. А еще спустя четверть часа Георг обстоятельно трахал девушку, которую, толком не раздевая, завалил на ближайший стол, допивал в процессе вино и сам удивлялся своим мыслям о том, что в следующий раз хочет слышать не сдавленный скулеж, а стоны и вскрики, порожденные искренней страстью.
На кухне царила привычная утренняя суета. Главный повар нынче встал не с той ноги и здорово гонял своих подручных, остальная дворня завтракала тем, что перепадало с господского стола, принимала привезенное крестьянами добро, сплетничала и занималась прочими необходимыми для начала трудового дня делами.
Герда натирала до блеска посуду, расставляла ее на подносе, который вскорости собиралась отнести в комнату госпожи Марлен, и рассеянно слушала новости и байки. Спала девушка от силы часа два, как часто бывало накануне обращения, и ее разрывало от противоречивых чувств. Волк, предвкушая полнолуние, все злее щерил зубы и все упорнее не соглашался ложиться под Георга, а человека воротило от себя самого, от своей неволи, собственной трусости. Человек отзывался на соловьиные трели арфы и то и дело касался пальцами простенькой деревянной брошки. Человеку гадко было соглашаться с тем, что зверь внутри него — чудовище. Но его так учили. С самой смерти отца учили.
— Скажи-ка, а взаправду в твоей деревне какого-то мужика за непослушание высекли? — почти промурлыкала служанка госпожи Амалии, стройная миловидная женщина средних лет, обращаясь к угрюмому приземистому крестьянину, который как раз прикатил на кухню бочонок соленой рыбы.
— Высекли, — коротко ответил тот и собрался было пойти за следующим бочонком, да его остановили в несколько голосов.
— За непослушание?
— Иди ты!
— Да нешто против господина Фридриха-то попер?!
— Тю, дурной!
— Ну, попер, — неохотно откликнулся крестьянин.
— Ты передай ему, дорогой, — ласково, подражая манере своей хозяйки, сказала служанка баронессы, — чтобы в следующий раз так-то не делал. Чтобы господина нашего ценил. Где ж еще такого справедливого сыскать? Иные благородные своих людей не жалеют, а у нашего-то — как сыр в масле катаемся.
— Вам, дворне, виднее, где вы там катаетесь, — буркнул мужик и наконец-то вышел за порог.
Герда отвернулась к окну, вроде бы как из любопытства поглядывая на телеги деревенских, но на самом деле скрывая веселую недобрую улыбку. А ей-то раньше невдомек было, почему с тех пор, как ее взяли из родительского дома и привезли сюда, она толком ни с кем и не сдружилась.
Внутренняя дверь на кухню с громким стуком распахнулась, и девушка услышала, как торопливо загромыхали лавки. Посмотрела — и сама встала и склонила голову в почтительном поклоне.
— Доброе утро, голубчики! — звонко поприветствовала дворовых Камилла. Улыбнулась внезапно позабывшему про дурное настроение повару и попросила: — Милый Ежи, пожалуйста, собери нам завтрак в дорогу. Мы с госпожой Марлен едем на ярмарку и не хотим терять ни минуточки! Герда, ты с нами, — теперь юная баронесса одарила теплой улыбкой служанку и тут же упорхнула обратно в дом.
Саид недолюбливал весенние ярмарки. В отличие от осенних, праздничных и богатых, когда крестьяне, ремесленники и всяческий сомнительный люд вроде фёнов, разбойников и шарлатанов продавали свой товар душевно и с размахом, в эту тощую пору торговцы на базаре больше напоминали голодранцев-попрошаек. С той только разницей, что подати за провоз своего добра через городские ворота явно превышали штраф за нищенство. Чего не скажешь о доходах.
Тень покосился на Анджея, который раскладывал в ряду напротив лопаты, вилы, лемеха и мотыги, и на Марту с Марией, заботливо расстилавших на прилавке свое рукоделие и связанные руками командира половички. Нет, ну ветром их, конечно, не качало. В отличие от соседей, двух гончаров, кажется, из Перепутья, блюменштадтских мастериц, высокого седого рыбака из Болотища и зычного вольного скорняка. Впрочем, встречались тут и более-менее откормленные экземпляры. И даже специально худеющие. Нет, если бы лучник случайно не услышал давеча обрывок разговора между Шаломом и Эрвином, он бы в жизни не додумался до такой дурости, которую менестрель назвал незнакомым доселе словом «диета».
