— Бродяга, говоришь? На своих двоих али на лошадке из города в город ходишь? — осведомилась младшая.
— Стар я, на своих двоих-то, — состроил жалостливую физиономию менестрель и взъерошил свои пшеничные с обильной проседью волосы.
— А вот плеточку для твоей лошадки, не желаешь? Вдруг она у тебя заленится!
— Плеточка завсегда сгодится, — важно кивнул Эрвин, а Саид чуть не сполз под прилавок от с трудом сдерживаемого смеха. Как ни старались поэт и травник не тревожить товарищей весьма своеобразными особенностями своей семейной жизни, в лагере все невольно были друг перед другом как на ладони.
— Марлен, милая, постой, сейчас же петь будут! — ахнула Камилла.
— Я мигом, пташка, ждите меня здесь, — успокоила девушку сумасбродка и куда-то шустро умчалась, ловко пробираясь сквозь толпу.
Тем временем Эрвин с удобством развалился на заботливо подставленном ему чурбачке, будто раздумывая, тронул струны лютни и прикрыл глаза. Неподалеку послышался звонкий шлепок, отборная ругань и топот босых ног. Видно, какой-то мальчишка понадеялся на то, что внимание всех торговцев обращено к менестрелю, и его мелкую кражу не заметят. Ну, ошибся малость.
Совсем иные песни, злые, залихватские или же, наоборот, откровенные и нежные до неприличия, исполнял поэт перед своими товарищами. Но уши стражников и, вероятно, скрытых соглядатаев непременно насторожились бы, выбери Эрвин что-нибудь из подпольного репертуара. Поэтому он законопослушно выводил очередную любовную балладу. Растроганные слушатели внимали истории мужчины и женщины, которые бродили по извилистым дорогам судьбы и в одиночестве провели весну, лето и даже осень своей жизни. Но однажды, в разгар зимнего ненастья, они повстречались на перекрестье двух трактов.
Седые, покорные старческой доле,
Желаний не знать им докучливых боле,
Дрожали тела на ветру ли, от боли,
Что в хрупкие кости вцепилась, доколе
С их губ не сорвется последнее слово.
Да только один посмотрел на другого,
И в старческих венах весенне и ново
Запенилась кровь, и мороза оковы
Упали, звеня, и попятилась стужа,
Когда потянулись друг к другу их души.
И в снежной невестиной роскоши кружев
Старуха брела рука об руку с мужем,
А старец, от немощи слабый да хилый,
Шел стройно и твердо — откуда же силы?
Колотится сердце от близости милой,
Сквозь бурю — к огню или к общей могиле.
Постойте! Оставим их здесь. Не встревожим
Последнего счастья невинное ложе
И знаки небес на пергаментной коже,
Что любящим тонкого шелка дороже.
Но в хладную ночь в печь подбросим мы дров,
Чтоб кто-то другой отыскал в бурю кров.
Командир подпольной армии Зося, она же повитуха и сиделка старая Сельма, с интересом изучала вдохновенное лицо своего менестреля и раздумывала о том, что надо бы запретить Эрвину диеты в приказном порядке. Как угрожающие душевному здоровью фёна. Нет-нет, баллада, ей, безусловно, понравилась! Но вот некоторые меланхолические мотивы, малость подозрительные для человека, который вел в почти шестидесятилетнем возрасте столь яркую любовную жизнь, что ему позавидовали бы молодые, ее слегка пугали.
— Что это с ним? — очень тихо спросила Зося у Шалома. Травник топтался тут же под видом, собственно, травника, только слепого. С повязкой на глазах. В Блюменштадте жрецы трудились на совесть и рьяно, честно выявляли колдунов и богохульствующих, не прибегая к помощи магических артефактов, так что тут ему ничего не грозило.
— Бывает. Волнуется, — едва заметно пожал плечами чародей. И добавил: — Перед свадьбой.
— Чего? — шепотом обалдела ведьма.
— Мы пожениться хотим. Как время будет. Подтвердишь?
— Спасибо, что заранее предупредил, — фыркнула Зося и прикинула было, как бы отчитать своего подчиненного за наглость коротко и незаметно, но тут рядом с Эрвином нарисовался второй исполнитель. А точнее — исполнительница.
— Вы позволите, мой опытный коллега, присоединиться к Вам и тоже поведать кое-что почтенной публике о дорогах и превратностях судьбы?
Эрвин расплылся в откровенно восхищенной улыбке. Его совершенно не интересовали женщины как объекты вожделения, но человеческую красоту он ценил. Менестрель галантно поклонился озорной аристократке в простом льняном платье с весьма откровенным вырезом, которая держала в руках небольшую арфу. Мужская часть толпы, окружившей музыкантов, довольно и сально зашепталась. Двое стражников нахмурились и переглянулись. Вообще-то закон не дозволял женщинам появляться на улицах города в столь вызывающих нарядах, но явное внешнее сходство этой нахалки с семейством Баумгартенов останавливало доблестных охранителей порядка и нравственности от резких движений. Да и портить развлечение, откровенно говоря, не хотелось.
Торговцы, покупатели и прохожие попритихли. Все-таки не каждый день и даже не каждый год в Блюменштадт заглядывали арфисты. Тонкие сильные пальцы коснулись струн, и публика сдержанно ахнула, очарованная легкой, свежей, как горный поток, мелодией. А после — и мягким женским голосом.
Небо умоется розовым маслом зари,
Тихо погаснут мерцающих звезд фонари.
Путник со вздохом покинет объятия сна
И, упиваясь рассветом, замрет у окна.
