— Слышишь, милая? Дышит твой маленький, — дрожащим старческим голосом проговорила Сельма и бережно положила ребенка на грудь измученной матери.
— Да мне-то что, — тускло отозвалась женщина. — Пусть бы лучше сдох... Не папашка его ублюдочный, так хоть он сам...
— За отца-насильника ребенок не в ответе, — покачала головой повитуха.
— А мне что? На рожу его теперь глядеть... За убийства детей, слышь, наказание-то еще страшнее стало, чем раньше.
— Погляди на его личико, милая, — ласково возразила Сельма и сделала знак травнику, мол, выйди, женский разговор. Присела рядом с родившей, провела рукой по мокрым волосам и продолжила: — Твое личико, родненькое. Не токмо по кровушке родненькое. Подумай, хорошая, детки — они ж как мы. Как бабы. Как бедные. Понукают ими кто во что горазд, кусок хлеба швыряют — что нам господа честно заработанное. Бьет их кто хошь, а то и насильничает, как вон тебя — знатный мальчик. *
Младенец, будто соглашаясь со словами повитухи, отчаянно закричал — и почти сразу успокоился, пригретый материнской, слабой, неуверенной, не любящей пока что рукой.
— Как мы, — с горечью повторила хозяйка дома. — Придешь на той седмице, Сельма? У сестриной подружки срок подходит. И тоже — снасильничали. Управы на них нет... Сунешься к судье, а он что? Морду воротит. Кто б управу на них нашел...
— Ты мудрая, Сельма, — вдруг совершенно ясным тоном произнесла молодая мать и крепче прижала к своей груди маленького. — Ты про фёнов слыхала? Ты скажи, мы тебя не выдадим. Слыхала? Вдруг помогут?
— Слыхала, милая, — кивнула повитуха. — То слыхала, будто они по лесам где аль по болотам прячутся. А тут вам никто не поможет, девоньки. Сами, все сами.
В комнате повисла глубокая тишина, нарушаемая лишь причмокиванием новорожденного, который кое-как приладился к материнской груди.
— Как это — сами? — удивленно выдохнула хозяйка.
— Откуда ж Сельме знать-то? Вас тут много, вас насильничают... вам виднее, девоньки, — старуха поднялась, тяжело опираясь на клюку, и зашаркала к двери. Обернулась на пороге и сказала: — Загляну на той седмице, помогу вашей подружке. Не хворайте, милые, да маленького берегите. Он ваш, такой же, как и вы.
С каждым годом, по мере объединения Грюнланда под властью короны, строились и росли по всей стране города. Где-то страшно медленно, оставаясь по сути деревнями за двойным частоколом, и в них ремесло лишь немного теснило сельское хозяйство. Где-то, наоборот, быстро, буквально на глазах, впихивая в старые стены все новых и новых людей. И здесь причудливо и порой страшно смешивались городские и деревенские нравы, законы города и законы общины, нередко царил беспредел, который занятые взиманием изощренных податей чиновники не спешили пресекать.
Впрочем, изнасилования и побои были, разумеется, не только городской болезнью. Просто где-то же надо начинать. Так получилось, что именно в Блюменштадте Зося присмотрелась к нескольким женщинам, которые не просто сетовали на свои обиды, но и злились, и хотели что-то сделать — даже если это что-то порой принимало столь уродливые формы, как мысли о детоубийстве. В последние две недели командир вовсю прощупывала почву, вела осторожные беседы и в ближайшее время надеялась на то, что жертвы издевательств додумаются до сопротивления. А уж как додумаются — так фёны и помогут.
В сумерках потянулись из города вереницы крестьян, что жили в деревнях неподалеку и надеялись к полуночи добраться до дому. С ними осторожно, по очереди, один за другим, выбирались на волю подпольщики.
Постепенно вся развеселая компания собралась у тайного шалаша в лесу меньше чем в дне пути от лагеря. Первым делом подсчитали скромную, но в принципе неплохую выручку, а после кинулись делиться впечатлениями.
— Ну мы сегодня наработали, молодцы, ребята, — ласково похвалила командир своих подчиненных и с чувством пожала каждому руку. Зачатки сопротивления насилию, более чем вероятная сторонница Марлен, пребывавшая пока в блаженном неведении относительно этих коварных планов, служанка Герда, про которую Саид, как всегда, не мог сказать ничего вразумительного, но горячо клялся, мол, нутром чую — свой человек. Вот эта выручка была посолиднее той, что выражалась в монетах.
— Еще одну прибавку забыли, — раздался в темноте привычно зловещий голос Шалома. Вздрогнули только Анджей и Марта. Зося про себя отметила и это великое достижение.
— Какую прибавку? — хором спросили Эрвин и Саид.
— Точно! — хлопнула в ладоши Зося. — У тебя ж какая-то поклажа с собой была!
Травник мягко спрыгнул на землю, небрежно бросил поводья Саиду, мол, пускай зелень пристраивает лошадь, и опустился на бревно рядом с Эрвином, бережно придерживая в руках корзинку. Та робко, на пробу, пошевелилась.
— Примешь в качестве свадебного подарка? — лукаво улыбнулся любовнику Шалом и заодно краем глаза приметил отвисшие челюсти молодежи.
— Свадебного подарка? — глупо повторил красноречивый менестрель и по-детски счастливо заморгал ресницами.
— Да, — невозмутимо подтвердил чародей и красивым жестом извлек из корзинки пушистое бело-рыжее нечто.
