Жара еще не спала, и тут, без лесной прохлады и тени, мы сразу вспотели. Я шел впереди, предварительно сминая сандалиями коварные стебли с загнутыми вовнутрь колючками, но все равно изрядно исцарапался. Гарик, шедший сзади, то и дело вскрикивал, цепляясь за колючки, но старался не отставать. Я стал срывать ягоды и пропихивать их в узкое горлышко бутылки. Гарик тоже набирал ежевику в ладони и передавал мне. Когда бутылка наполнилась ягодами, я достал палочку из кармана и быстрыми движениями стал прибивать их на дно, смешивая с сахаром. Мы много раз набивали бутылку и повторяли процедуру, пока в конце концов бутылка на две трети не наполнилась готовой смесью, а палочка окрасилась и насквозь пропиталась сине-черным соком.
Мы выбрались из колючего плена с исцарапанными руками и ногами, и уселись в тени под дикой грушей, где солнце не так припекало. Я вытащил палку из бутылки и медленно облизал ее по всей длине. Кисло-сладкая концентрированная смесь вызвала сильное слюноотделение и заставила от наслаждения закрыть глаза. Я сунул палку обратно в бутылку и отдал Гарику. Он сделал палочкой несколько чавкающих движений в бутылке, вытащил ее и облизал как и я – обхватив губами и медленно вытягивая палочку между ними. Когда Гарик открыл глаза, они заблестели за стеклами очков.
– Ни фига себе! Какое варенье, это же в тыщу раз вкуснее!
Я засмеялся, до того потешный был у него вид, да еще и с полосками от сока вдоль уголков рта. Я знал, что у меня тоже есть эти полоски, они были неизбежным следствием «храброго мацуна» и смывались с большим трудом. Из-за этой стойкости к смыванию, а еще из-за того, что некоторые ребята тащили бутылочки в палаты, чтобы было чем заняться во время тихого часа и перед сном, и нещадно пачкали постели, администрация лагеря ввела запрет на «храбрый мацун», наказывая провинившихся и устраивая облавы с конфискацией всех видов бутылок.
Мы не торопясь доели все содержимое, болтая о том о сем. Выяснилось, что Гарик серьезно занимается шахматами и знает азбуку Морзе. Меня морзянка очень интересовала, и он обучил меня нескольким буквам. Мы по очереди допивали остатки со дна, когда раздался звук горна.
– Полдник, – прокомментировал я.
– Что-то уже совсем аппетита нет, – отозвался Гарик.
– Здесь это неважно, пошли быстрее, а то и схлопотать можно за опоздание.
Мы вернулись к валуну, спрятали в тайник бутылку и вовремя добежали до столовой, наспех сполоснув лица у фонтанчика под орешником, но наш глазасто-бровастый Сержант углядел-таки следы преступления на наших лицах. Выдернув нас посреди трапезы, он повел меня с Гариком в нашу палату.
– Что-то срочное? – поинтересовался я. – Дети ведь суп не доели, и печенье еще осталось.
– Таких детей за нарушение правил лагеря я могу еще и ужина лишить! – огрызнулся он.
Когда мы вошли в корпус, я посмотрелся в большое зеркало, висящее на стене в пролете между этажами. Полосок возле рта почти не было видно, и Сержант, конечно же, мог закрыть глаза на это. Я и раньше подозревал, что он предвзято относится ко мне, и сейчас лишний раз убедился в этом. Первая причина его нелюбви ко мне была в том, что я пару раз язвительно ответил ему, на радость всему отряду. А вторая причина состояла в том, что Сержант неровно дышал в сторону Таи, и мои с ней посиделки ему не особо нравились. Он постоянно искал, как бы ко мне придраться, а я старался отвечать ему презрением и острыми замечаниями. Обыск тумбочек и постелей ни к чему не привел, но бровастый не собирался упускать шанс.
– Заправьте постели. Тебе, – он ткнул пальцем в Гарика, – замечание, а ты, – он повернул палец в мою сторону, – завтра весь день дежуришь у знамени.
– Вот так, без доказательств? – возмутился я. – Товарищ сержант, мы что, в армии или в детском лагере?
Бровастый несколько секунд пожирал меня глазами, потом вышел из палаты со словами «иди жалуйся директору». Мы заправили разворошенные постели и спустились вниз. Солнце клонилось к вершинам гор, которые высились на противоположной от лагеря стороне, через ущелье. Внизу из здания столовой неровным потоком выходили дети, группируясь по отрядам под орешником.
– А что, – спросил Гарик, – дежурить у знамени так плохо?
– Хорошего мало, торчишь там целый день, – хмуро отозвался я и показал рукой на шест со знаменем. – Посмотри туда, там даже укрыться от солнца негде.
Не знаю, кто и когда стал практиковать наказание в виде охраны знамени, тогда как это занятие по идее должно было считаться почетным. Да и смысл охраны этого знамени был нам не совсем понятен. Правда, раз в лето, во время зарницы, его «похищали», и тогда весь лагерь бросался в лес в его поисках, следуя подсказкам. Но ведь это была игра, а злодеями оказывались какой-нибудь переодетый вожатый с несколькими ребятами. А так, кому оно сдалось, это знамя?
