С глубоким потрясением я вчера узнал, что твой любимый и наш глубоко признанный Эдик скончался. Слыша эти грустные известия через Сабину, я сразу же думал о нашей последней встрече в Париже, куда звонил в 2011 году несколько раз, но, к сожалению, никто не поднимал трубку. Поэтому сегодня – как утешение – смог смотреть на телеканале Культура, где разговор с Эдиком 4-ого января 2012 года был записан вместе с подготовкой выставки в Третьяковке. Видно было, что Эдик мучился, едва произнося слова: «Я работал для себя, а люди для меня – подарок».
Он был всегда такой скромный художник и человек, и какие драгоценные произведения он оставил!
Я в эти тяжелые часы сочувствую с тобою, милая Галя, желая тебе крепкого здоровья. Я всегда вспоминаю Эдика с теплым чувством и большой благодарностью.
Дорогая Галя!
С глубокой печалью узнал, что Эдик нас покинул. Думаю бесконечно о его потрясающе красивых глазах. Думаю о нашей последней встрече в Париже…
Мне его уже не хватает, и я сохраню с теплотой доброту наших встреч в Нью-Йорке и Париже.
Я бесконечно думаю о тебе, нежно тебя обнимаю, надеясь на скорую встречу.
Дорогая Галя!
Если бы Вы знали, с какой печалью узнал я о кончине Вашего мужа, находясь здесь, в Бернардьере, где когда-то я имел счастье познакомиться с вами обоими. Утрата еще более жива и сильна, так как меня переполняет бесконечное и глубокое уважение к вашей семье.
Эдик Штейнберг был удивительным собеседником, теплым хозяином. Его отличала живость взгляда, умение общаться «от души к душе». У меня не хватает слов, чтобы определить, насколько его искусство было высоко, благодаря молчаливой концентрации его космических высот.
Именно тогда, когда этот восхитительный человек нас покидал, я созерцал в экспозиции Клода Бернара в Париже его картины. Его абсолютная гармония, сконцентрированная во всех его композициях и вознесенная в самые высокие сферы напряженного творчества, обволакивала посетителя выставки, уносила его в зону чистого созерцания, в которой язык про2клятых истоков являлся лишь внешней оболочкой, дающий ему доступ в музыку сфер во всей его полноте.
Благословен тот, кто может распространить твои обращения к Осознанию Создания. В сердце моем всегда будет гореть благодарный огонь.
Представляю, насколько велика Ваша скорбь, как тяжело для Вас быть лишенной счастья ежедневного контакта с этим гениальным великодушием и щедростью. Как мне Вас жалко, мадам, и Вас уверяю – я глубоко скорблю вместе с Вами и выражаю Вам мои самые глубокие соболезнования.
Здравствуй, дорогая Галина!
На днях Эрих просматривал в Интернете, что есть нового об Эдике, и заметил, что рядом с датой рождения стоит дата его смерти – 28-ое марта 2012 года. Это было такой неожиданностью для нас, что просто никак в это не верилось, хотя и знали о его тяжелой болезни. Позвонили Оскару, потом Володе Немухину…
Что нас особенно удручает – это то, что мы с Эдиком не попрощались, ведь умер он в Париже, а мы об этом ничего не знали! Приехали бы непременно.
Все дни вспоминается что-то об Эдике. Хоть и не довелось нам общаться длительное время, но чувство такое, что были друзьями. С Эдиком было легко, даже удивительно легко. Он был таким простым, таким естественно открытым и, несмотря на свое нездоровье, веселым, моментами даже по-мальчишески задорным. Помнишь, в какой восторг он пришел, когда Эрих вытащил из кармана своего пиджака крошечный фонарик, чтобы осветить темный, длинный коридор вашего дома, где не горела ни одна лампочка. Эдик был совершенно очарован этой сценой, увидев в ней явление, как он выразился, «чисто немецкое».
Или его веселый задор, когда он уговаривал меня убедить мою сестру пить по два стакана красного вина ежедневно – «верное лекарство против рака», как уверял он, следуя совету своего врача.
Вспоминаются, конечно же, и картины Эдика, разрисованный им фарфор, его непринужденное объяснение своего искусства, сопровождаемое порой шуточными комментариями. Помнится, как он медленными, затрудняющими его движениями выставлял одну за другой свои маленькие работы («нет сил писать большие»). Удивительно чистые, прямо-таки светлые (светящиеся изнутри) картины. Ни тени скорби, обиды на свою судьбу.
Помнишь ту картину, которая нам особенно запала в душу? В ней была какая-то беспечная легкость, тихая, ясная радость жизни. В ней был весь Эдик, каким он нам запомнился навсегда.
Милая Галина, мы искренне соболезнуем тебе и понимаем сочувственно твое нелегкое положение. Поэтому и радуемся за тебя от всей души, что получается писать книгу об Эдике. По словам Володи, она будет называться «Французский Штейнберг». Пусть сопутствует твоей книге большой успех!
Первую октябрьскую неделю мы, вероятно, проведем в Париже. Нас бы очень обрадовало увидеться с тобой. Надеемся на скорую встречу!
Дорогая Галя.
