Мне ужасно стыдно, что я обращаюсь к тебе только теперь, несколько месяцев после того, как Эдик ушел от нас. Тогда, в конце марта, я не мог дозвониться до тебя. Потом в мае/июне у меня были разные путешествия. Дозвониться не удалось, а письмо я откладывал и откладывал, раз мне было так совестно.
Ты знаешь, что я очень любил Эдика – как человека и художника. В первые приезды в Москву, когда у меня не было друзей или знакомых, ваш открытый дом был для меня счастливым островом, оазисом в пустыне советского быта. Среди моих коллег-литературоведов не нашлись такие люди. Я был просто счастлив, что я мог показать Эдику свою благодарность тем, что мы вместе с Мартином устроили скромную выставку в Билефельде и издавали такой же скромный каталог. Я очень рад был написать в нем несколько строк о творчестве Эдика.
С огромным удовольствием я следил за тем, как Эдик постепенно получал то признание, которого он заслужил. С большой радостью я приезжал к вам в Тарусу в последние годы.
Я всегда буду вспоминать этого щедрого, великодушного человека, который играл немалую роль в моей жизни и в моем духовном развитии.
Целую тебя, Галечка!
P.S. Где ты живешь, Галя, в Париже или в Тарусе? Мой тел. (0)8801-…..
А сегодня уже 41-й день после того, как Эдик ушел от нас, от меня, оставив меня и возложив на меня ответственность за его творчество. И как же тяжело все это нести, и еще тяжелее найти достойное тому, что осталось от него, место. Ибо последняя фраза, которую он произнес в мучительную ночь накануне своего исхода: «Я никогда больше не буду продавать свои картины». Каждая его картина, попадающая к нему на адаптацию, каждая работа, появляющаяся на аукционе, вне зависимости от цены или продажи, оборачивались для него страданием. Он даже часто радовался, что его не покупают. Он говорил: «Меньше будут выбрасывать на рынок». Он ненавидел коммерцию. Он страдал оттого, что большая часть его работ находится в руках людей, которые смотрят на его картины как на товарные знаки. И сами нынешние товарные отношения между людьми и возведение их в некий абсолют в среде искусства были тем прибавочным элементом, который, вместе с прогрессирующим раковым образованием в его легких и бронхах, душил его. Поэтому с таким восторгом, трепетом и слезами он прочитывал книги, в которых светился дар бескорыстного служения людей творчеству и вере.
Я уже писала, что в раковом центре его глушили антибиотиками и гнали какую-то невероятную инфекцию, обнаруженную в легких еще в Тарусе, а также воду из сердца. Он страшно мучился, периодически задыхался, не мог лежать, не мог стоять на ногах, и его время от времени то сажали на кресло, то снова водружали в кровать. Странным для него было то, что он по-прежнему, как в Тарусе, не мог спать ни лежа, ни сидя. Он находился под капельницами без перерыва полтора месяца. Есть практически отказывался, но иногда просил принести ему китайской еды. Но это было так редко, так как часто его желания расходились с его возможностями. Я начинала его кормить тем, что он еще полчаса тому назад хотел, а он порою и ложки не мог проглотить. Постепенно отказываясь от пищи уже в Тарусе, он здесь перешел на искусственное питание и потерял весь свой возможный вес. Я пытаюсь найти слова, чтобы воссоздать его портрет, и не нахожу. Словно он собой являет формулу воплощенного человеческого страдания. Кожа, висевшая на худеньком скелетике и самоуглубленная печаль, исходившая из-под густых, нависших, пышных седых бровей, и почти постоянный вопрос: «Когда же конец?», и одновременно убежденный ответ, что возврата к жизни не будет и чуда не повторится.
