В одном из своих текстов об Эдике русский религиозный мыслитель Е. Шифферс, говоря о подлинно высоком и аскетическом служении Эдика искусству, закончил свой текст следующими словами: «Посмотрим, как будет умирать». И вправду, уход Эдика из жизни соответствовал ее проживанию. Духовное мужество, с которым он пребывал в госпитале, вызывало восхищение всего персонала, от уборщиц до врачей. «Кэль э спри! (Какой дух!)» – говорил Клод Бернар каждый раз после посещения Эдика. В один из дней врачи мне предложили взять Эдика на несколько часов домой, если он так тоскует по дому, а также посадить его на инвалидное кресло и покатать его в нем по больнице, если ему так надоели стены палаты. И от того и другого предложения он категорически отказался. Он хотел вернуться домой и остаться там. Выйти в коридор он захотел с кинезистом на своих ногах. И он, действительно, на своих ногах вышел в коридор, пройдя довольно большое расстояние. И врачи разрешили мне его взять домой, предварительно организовав, как в прошлом году, так называемый «госпиталь на дому». Ему привезли кровать, которую поставили внизу, ему привезли груду необходимых медицинских атрибутов и медикаментов, которые он должен был принимать два раза в день под наблюдением инфермьеров. Все то, что обязаны были делать по утрам и вечерам инфермьеры, мы делали сами, за исключением уколов инсулина, дозировка которого менялась в зависимости от сахара в крови, и снотворного укола перед сном, но радость от возвращения домой была несколько омрачена. Видимо, этот новый виток восхождения вселил ему надежду на возможно более длительную отсрочку от смерти. Кровать внизу, груда медикаментов, попытка подняться по ступеням вверх, от которой я его отговаривала вплоть до скандала, а затем трагическое понимание, что даже при помощи инфермьера он не может преодолеть и двух, так как дыхание ему отказывает. Он на время смирился со своей беспомощностью, а затем снова потребовал, чтобы пространство освободили от медицинских вещей, потому что он хочет работать и попробует работать маслом на маленьком холсте, так как при этом может сидеть. Но, видимо, сил, чтобы начать работать, у него не хватило. Придя домой, я думала, что у него возникнет интерес посмотреть русскую программу по телевизору, чего он был лишен в госпитале. И действительно, он один день смотрел одну и ту же программу целый день, но потом больше не включал телевизор. «Библиотеку», так он называл дни, свои и мои, проведенные исключительно за чтением, он хотел прекратить, так как рассчитывал, что сможет работать. Выходы из дома даже на короткое расстояние до соседнего кафе оказались тоже невозможными. Ателье, в котором еще год назад он так вдохновенно работал, превратилось для него в тюрьму. «Как я буду жить дальше? Чем я буду окармливаться? У меня нет реки, нет леса, я даже не могу косить…»
