Я каждый раз поражалась, с каким нечеловеческим мужеством переносил он эти физические испытания и никогда не жаловался. Врачи высказывали мне с достаточным равнодушием и холодом перспективу его дальнейшего существования – что он в ближайшие дни не встанет на ноги, что он не сможет есть и от раковой опухоли он вскоре задохнется – все-таки некоторым образом и на этот раз ошиблись. Уже как два года они предсказывали ему смерть. А он возвращался к жизни с великолепным умом и здравой памятью. Он даже сумел еще кое-что сделать в свое последнее тарусское лето. И он и на этот раз все-таки опроверг их прогнозы. В новом госпитале он прожил свои последние полтора месяца вопреки их медицинской логике не только в здравом уме и изумительной памяти, но он встал на ноги и начал медленно ходить, начал спать под воздействием успокоительного укола, врачи убрали капельницу, и у него появился аппетит. Его раздражало только то, что ему запрещали есть твердую пищу, а сам вид протертой еды приводил его в раздражение, но он все-таки ее ел. У него появился нормальный цвет лица, и он начал взахлеб читать замечательные книги, проживал и пропускал их через собственную жизнь, сохраняя до последней минуты неисчерпаемую, удивительную привязанность к людям, всякий раз вопреки обстоятельствам, бескорыстно служа творчеству и культуре и вере. За чтением он часто плакал, и, когда я к обеду приходила в больницу и приносила ему еду, он рассказывал о событиях, происходящих в этих книгах, как о своем самом сокровенном. Книги были по сюжету совершенно разные, но во всех лучилась искра Божия, которая жила в нем самом до последней минуты и которая освещала его жизнь и искусство. Он прочитал Михаила Мелентьева «Мой час и мое время» – замечательные воспоминания врача, поселившегося после войны в Тарусе по тем же обстоятельствам, что и отец Эдика. Он прочитал странную книгу театрального художника Эдика Кочергина «Ангелова кукла», в судьбе которого он увидел некое зеркало своего детства и отрочества и поведенческое родство с сыном врага народа, получившим воспитание в детском приемнике. Воспоминания о Генрихе Нейгаузе. «Сталинское время и такой полет внутренней свободы в восприятии музыки и полная отдача ей, – говорил он. – И сейчас, когда все свободно идет, такая профанация качества и продажа культуры». И наконец собрание статей протоиерея Александра Шмемана, в котором Эдик пытался найти для себя самого ответы на многие вопросы духовного порядка, а также его, озабоченного судьбами России, волновал вопрос необходимости объединения Константинопольской церкви с Московской патриархией или временной возможности сохранения дистанции. Об этих вопросах он несколько раз беседовал с отцом Николаем, который два раза причастил его в больнице.
За эти полтора месяца, проведенные в госпитале Коньяк Же, Жиль с Сашей Аккерманом сумели провести и записать несколько бесед, которые собрались в некий текст, осмысляющий его парижское двадцатилетие. Он сумел дать интервью Юре Коваленко для газеты «Культура». Он сумел вести кровно интересующие его разговоры о политике в России и о беспокоящих его вопросах ее будущего в далекой перспективе. И бывший посол в России Ив Паньез, и бывший посол на Украине Филипп де Сурмен каждый раз с интересом ждали его прогнозов. И близкие друзья Аника Пуссель и Кристина Майо, и Надин и Фред Кольман, которые были частыми посетителями Эдика, поражались ясности его ума и объемности видения не только русских вопросов, но философского глобального осмысления общего будущего.
