Видимо, в силу подсознательного ощущения того, что ему осталось не так много времени провести в этой земной жизни, Эдик перестал отказываться от предложений наших друзей посетить их в внепарижских владениях. Со времени его болезни он, кажется, только не отказывался от Бернардьера, то есть от владений Клода, его приглашение он принимал всегда с охотой, а также от посещения замечательного замка Гуджи и Кати Барсак, которое как почти обязательное мероприятие входило в программу клодовских каникул. Кажется, на этот раз постояльцев у Клода было меньше, чем обычно. Вместо обычных 20 за столом сидело 12. После изысканного ужина шли в библиотеку пить кофе и слушать музыку. В этот раз с опозданием прибывший в Бернардьер Ален Планэ исполнял Шопена. Ту программу, которую он совсем недавно записывал в Париже для своего очередного концертного диска. Эдик в эти вечера, несмотря на свою восприимчивость к его игре, рано уходил спать и постоянно чувствовал усталость. Повышенная влажность, исходившая от многовековых каменных построек и висевшая в воздухе на берегу бассейна, не способствовала улучшению его дыхания. Чувство тревоги и опасности не оставляло меня, хотя Эдик все время говорил о своем желании порыбачить. Мы даже ездили на машине с Домиником, одним из близких бельгийских друзей Клода, присмотреть ему место на соседнем водоеме. Но мечта – мечтой, а возможности – возможностями. Он даже прикупил себе удочки к следующему своему турне – к матери Жиля в деревню Шараван на горном озере в районе Гренобля. Здесь, в горах, ему дышалось лучше, он не чувствовал такой усталости, какую он испытывал в районе Турана. Мы посетили монастырские владения знаменитого пристанища молчальников, которые создали целительный эликсир «Шартроз» и так до сих пор и не открыли тайну его изготовления. Два раза ужинали в ресторанах, путешествуя по окрестностям и забывая о недугах Эдика. Здесь вовсе не думалось о предстоящей угрозе. Следовали его оживленному любопытству. Повышенный градус заинтересованности, не очень ему свойственный, Эдик сохранял при поездке к Наде и Фреду Кольман. Они купили и отстроили свой дом в Нормандии, в районе Перш, и хотели нас с ним познакомить. Действительно, вторая химия прошла вполне благополучно, без осложнений. Об угрозе потери сознания забыли все окончательно. Опять родилось желание отдохнуть несколько дней в изумительном и удобном доме, где каждая деталь продумана Надей, а часто еще создана ее руками. Мы гуляли и разъезжали по окрестностям кольмановского имения. Восхищались чистотой лесов, их растительностью, напоминающей наши тарусские, калужские, но погибающие от засилья помоек и свалок. При воспоминании российского экологического мусора все время наворачивались слезы. Глаза Эдика и мои были все время влажными. Надя и Фред повезли нас и в зону высокосветских курортов, а следовательно, и игорных домов. Довиль и Трувиль сверкали своей пустынно-пляжной красотой, каждый раз соотнося мое сознание с кадрами почти мертвенно-пустынного пляжа в фильме Лукино Висконти «Смерть в Венеции». Мы не сидели на пляже, как герои одноименного фильма, а только издали наблюдали его красоту, красоту в преддверии смерти, которую словно поглощал герой фильма. На минуту это осознание ассоциативно промелькнуло в моей голове. Эдик тоже вглядывался в образ окружающей его красоты с жадностью, ему не свойственной, видимо, тоже желая унести навсегда с собой вместе с тем внутренним видением мира, который он творил в своем искусстве, удивительным образом преображая внешний. Эта смена пейзажных ландшафтов, от виноградников района Бордо через альпийские горные дороги, предместья замков Луар и северных пляжей Довиля, завершились лесными массивами – местом обитания диких кабанов и других хищных животных. Здесь жили Франсуаза и Филипп де Сурмен, и их красавец-дом стоит один в окружении лесов, к нему может подойти всякая тварь, обитающая в этих лесах. Вокруг него действительно ни души, и здесь Эдик осуществил чаемую им последнюю рыбную ловлю. По большой траве в резиновых сапогах, без которых, по словам хозяев, было опасно ходить, он пошел спускаться к реке. Река находилась не более чем в двухстах–трехстах метрах. Я наблюдала за ним и видела, как теперь ему стало трудно ходить. Ноги шли, но дыхание было уже совсем не тем. Я опасалась за него, но он хотел на берегу остаться один. Пробыв на реке час или полтора, он с трудом стал возвращаться к ужину и принес одну или две маленькие рыбки для кошки, сказав, что ему нужно немного отдохнуть. Мне вспомнилось, как он в огромную гору в Погорелке 25 лет назад таскал по 15 килограммов рыбы, пойманной им на спиннинг или удочку, одаривал этой рыбой всю деревню и кормил ею всех своих друзей и родственников. На другой день Франсуаза решила показать нам некоторые из замков, которые находятся в их округе. Я, разумеется, как всегда не помню названия этого красивейшего строения и того парка, который галереями окружал его. Но единственное, что меня все более начинало беспокоить, – что везде, где нужно было взобраться по лестнице более чем на три ступеньки, Эдик отказывался идти с нами и говорил, что останется внизу и подождет нас. С не очень хорошим предчувствием мы вернулись в Париж.
