Когда ему исполнилось семьдесят и он вроде бы выбрался из второго рака, Эдик мне сказал, что он думает, что еще несколько лет поживет, но не знает, доживет ли до возраста Акимыча, который умер в 78 лет. И вправду, его энергии, вопреки пожирающей его болезни, ему хватило на пять лет. За эти годы он сделал две замечательные выставки у Клода Бернара, одну в галерее, другую, свою последнюю, на Арт-Пари в Гранд-Пале. Он сделал выставку в Тель-Авиве в галерее Минотор, будучи больным все-таки сумел приложиться к иерусалимским святыням, коснуться Гроба Господня, в то время как в тель-авивском отеле температура у него подскочила под сорок, и, наконец, в Польше, от визита в которую получил глубокое творческое удовлетворение. Он почувствовал отзвук в душах людей, пришедших посмотреть его картины. Это и зрители музея «Штуки» в Лодзи, и посетители галереи Петра Навицкого в Варшаве, и художники-геометристы семинара Божены Ковальской. Он был с температурой, но, видимо, отдача, которую он получал от своих польских зрителей, давала силы продержаться и не угодить в больницу ни в Польше, ни по приезде в Париж. Он начал тут же работать, не обращая внимания на низкий гемоглобин, и продолжал держаться до февраля месяца, своей ежедневной потребностью находиться в работе он ломал раковую атаку, пока не попал на операцию с раком обводной кишки. Именно эта операция и подорвет до этого достаточно крепкое здоровье Эдика. Старый хирург, доктор Мазель, оказался на высоте, и операция прошла блестяще. Врач восхитил нас своим благородством, он каждый день из другой больницы приходил навещать своего пациента, а кичливый красавец-анестезиолог, видимо, перегнул палку со своим наркозом. У Эдика неожиданно стало катастрофически нарушаться дыхание и сердечный ритм. И на третий или четвертый день после операции ситуация стала смертельно опасной. В тот день анестезиолог мне холодно сказал: «А что вы хотите, у него уже было два рака, это странно, что он еще жив». Но Эдик из этой ситуации сумел выкарабкаться.
