Эдика «открыл» Клод Бернар: увидел его работы в Москве в 1980-х и в итоге сделал Штейнберга одним из любимцев своей парижской галереи на rue des Beaux Arts.
Когда мы с мужем впервые после почти двенадцатилетнего перерыва встретились с Эдиком, нас поразило, какой за эти годы он прошел путь. Я говорю не о его – уже общепризнанном – статусе большого художника и даже не о той цене, которую тогда давали за его работы. Я о том, как изменился его изобразительный стиль, его художественный запас слов.
Он писал свои личные à propos, свои надежды, свое горе, свои реквиемы, свою философию, воспоминания и даже свои выводы о влиянии мировой политики – ведь он постоянно слушал радио и многое открывал для себя через русскую прессу и русскую диаспору, потому что был ограничен незнанием французского языка.
Он писал свои монологи, исполненные признаний, или свое горе перед лицом смерти близких друзей. Он писал то, что чувствовал в своей новой жизни, и в то же время отмечал, регистрировал внутри себя новое «чтение» своей родной страны.
Россию, на которую этот гениальный самоучка часто ссылался, он писал всегда смело, тонко, поэтично, с чувством стиля и толикой мистики. А еще в его картинах той поры можно найти прямые отсылки к ситуациям и людям, встречавшимся на его пути в самые голодные годы в Москве – когда он получал гроши и выживал только благодаря Гале.
Он не боялся сказать, что думает об изменениях, происходящих в родной стране. Да и на предмет Франции, ставшей для него вторым домом, тоже не прочь был высказаться. Доставалось всем. Собеседника своего он неизменно называл «старик» и не брезговал продемонстрировать виртуозное владение русским матом.
У них с Галей всегда был полон дом народа: это был очень гостеприимный и в этом смысле очень русский дом. Эдик с Галей приглашали чаще, чем бывали в гостях. Все стекались к ним, к ним – «на аудиенцию».
Я даже какое-то время опасалась, как бы он не превратился в эдакого божка, живую святыню современного искусства. Но куда там! Он оставался собой. По-прежнему был влюблен в жизнь, очаровывался и вдохновлялся буквально всем, что видел перед собой. В свои шестьдесят он был мальчишкой. Жадно впитывал то, что его окружало, осваивал новую для себя жизнь как-то очень тонко, интуитивно…
В Париже он жил примерно 6 месяцев в году и в общем-то редко выбирался за пределы своего квартала. Он любил побаловать себя утренним кофе в кафе неподалеку от дома. «Закусить» кофе сигареткой, и еще одной. А еще лучше – добавить к кофе изрядную дозу коньяка – главное, чтобы его принесли как-нибудь незаметно, так чтобы Галя, вечно обеспокоенная состоянием его здоровья, не увидела. Вот он идет своей неторопливой, вальяжной походкой, чуть шаркая ногами, скрестив руки за спиной, то и дело приветствуя знакомых – продавцов, владельцев ресторанов, рыночных торговцев. На традиционное «Как поживаете?» отвечает: «Ça va, ça va» – его забавляет, что это французское выражение звучит по-русски как «сова». Он и двух слов не мог связать по-французски, но как-то умудрялся «поговорить» со всяким, довольно свободно интерпретируя то, что ему сказано: то ли ориентировался как-то по тону, то ли просто делал выводы по настроению.
Эдик любил бывать у старьевщиков, обожал блошиные рынки. А я с удовольствием сопровождала его в этих походах. Однажды на блошином рынке St. Ouin мне довелось переводить его беседу с торговцем: как ни странно, не только у Эдика были сложности с французским, но и у продавца – нелады с русским.
– Бонжур, месье.
– Bonjour Monsieur.
– Конбьен? – интересуется ценой Эдик, пальцем показывая на какой-то кувшин.
Продавец озвучивает цену – 475 евро – и уточняет: ваза из Оверни.
– Скажи ему, что он совсем обалдел. Просто берега потерял. Переведи, – просит меня Эдик.
Я ищу приличные слова для перевода – и сообщаю продавцу, что моему другу цена кажется несколько завышенной.
Продавец долго что-то объясняет и в конце концов просит меня:
– Скажите месье, чтобы он назвал свою цену.
– Да он совсем обалдел, – заключает Эдик. И, глядя прямо в глаза продавцу, продолжает: – Слушай, я не из тех русских богачей, у которых карманы набиты деньгами, так что не гони, старик.
Продавец, услышав слово «русских», почему-то воодушевляется и в итоге сбрасывает цену.
Эдик пристально на него смотрит и, помолчав, заключает:
– Да ты торгуешься, как русский.
Я перевожу: мол, мой друг интересуется, не русский ли вы, случайно.
Внезапно выясняется, что у продавца прабабушка якобы была русской. Да-да!
Эдик, приобнимая «земляка»:
– Слушай, ты русский, я русский, ну, завязывай уже свои истории с этим ночным горшком.
Абсолютно счастливый, продавец совершает над собой нечеловеческое усилие, вспоминает еще пару русских слов, рассыпается в комплиментах и в конце концов отдает вазу за четверть половины ее реальной цены.
