С самого утра при выходе из спальни меня приветствуют «Куклы», маленькая гуашь на картоне (год написания не указан). Сияние цветов помогает мне окончательно проснуться, а изображение двух отвернувшихся друг от друга и глядящих в разные стороны головок и лиц вопрошает, куда я должен обратить сегодня свой взгляд, в идеальном варианте, альтернативно. Изображен ли на гуаши двуликий Янус, двойник, перевертыш? В любом случае картина заставляет задуматься о том, что все может сложиться совершенно не так, как представляется отдельно взятой голове; точка зрения может располагаться в двух совершенно разных позициях, подчас одновременно, что подтверждает и современная физика. Возможно, Эдик мог смотреть в мир подобных призрачных феноменов.
После побудки «Куклами» я прохожу мимо одного из масляных полотен Эдика («Композиция, 1971»), не только занимающего особое место в его творчестве, но и выполненного в необычном формате 150 × 65. Сюжет – некое подобие песчаного пляжа со множеством странных, похоже, случайно оказавшихся там предметов самых различных форм. Однако и именно в этом заключается магическое очарование полотна, взгляду внимательного наблюдателя открывается совершенная гармония этих по сути несовместимых предметов, противоположных по своим цветам и формам, как ответ на все вопросы. В конечном счете все сливается в уходящую за линию горизонта загадочность, которую можно воспринимать с чувством легкости, без навязчивого желания вникания в суть.
В прилегающей гостиной меня встречают два расположенных на противоположных стенах крупномасштабных полотна, безмолвная сила убеждения которых определяет атмосферу помещения. Они типичны для периода творчества Эдика, характеризующегося особенной динамичностью и креативностью, когда он превратил стиль, ставший определяющим для труда всей его жизни, в высокое искусство, возможно, с учетом особенностей того времени, забегая вперед в надежде на оттепель в закостенелой официальной культурной политике СССР.
На одной из картин («Композиция № 2», 1978) изображено подобие лежащего черного полумесяца, из кончиков «рогов» которого выбрасываются короткие разноцветные прутики, доходящие до края картины; у того же кончика катится шар, будто намеревающийся прыгнуть с трамплина, но натыкающийся на непреодолимое препятствие. Эта конструкция из линий и окружностей, в сдержанных цветовых тонах создает вакуум пространства изображения. По полотну расползается пустота как приглашение фантазии отправиться в путь в поисках своей цели. Эдик в совершенстве владеет широким и легким жестом, приглашающим смотрящего отправиться вместе с ним в путешествие по космосу, сочетающему в себе бесконечность и надежность.
Также и вторая крупномасштабная картина («Kомпозиция, 1976») является для меня призывом в дорогу. Что на ней изображено? Опять-таки лежащий полумесяц, над которым возвышается белый парус, а над ним – также треугольные фигуры, устремленные в вышину в исполненной фантазии и радости атмосфере. Эта, судя по всему, нестабильная конструкция удерживается каким-то чудом и напоминает судно, стремящееся выбрать свой курс вопреки ветру и волнам. Различные геометрические формы, теснящиеся в центре полотна, оставляют большие участки свободными. Уравновешенность достигается не за счет баланса форм и цветов, она зарождается во взгляде смотрящего на основе деликатной композиции различных элементов с загадочными координационными системами. Я полагаюсь на судно, даже осознавая, что у штурвала стоит и Его Величество Случай.
И, наконец, в кабинете меня встречает одна из более суровых работ Эдика, также «Kомпозиция, 1978». Она определяется исполненной силы вертикальной чертой, проходящей по всему полотну, разделяющей картину на две неравные части и вливающейся в образование из кристаллических форм, игриво оживленное несколькими летящими разноцветными штрихами. Это картина, требующая бескомпромиссного сосредоточения и упорядочения мыслей. Вертикальная черта может превратиться в горизонтальную, взлетную полосу для идей, оставляющих позади прочную основу и бремя предосторожностей во имя сохранения равновесия, но остающихся, тем не менее, под контролем. Это картина подвизаний равнины, противоположность космическому приглашению описанных ранее полотен. Но Эдик – не бухгалтер и не физик-статик. Поэтому среди жестких, прямых линий затесались отдельные, уже упомянутые, мягкие, игривые, разноцветные, подобные бабочкам, штрихи. Возможно, это мосты, наводимые «геометрией» Эдика с его церебральным подходом к миру природы. Она не является центральной темой искусства Эдика, по крайней мере картин моей фрагментарной коллекции.
