Эдик много читал – и художественную литературу, и книги по искусству, и философские труды, и мемуары. Из русских классиков он больше всего ценил Лескова. Он полюбил его, когда пытался понять Россию через ее культуру. И когда начал читать Лескова, то получил настоящий ожог на всю жизнь – больший, может быть, чем от Толстого и Достоевского. Они с Галей сразу воздали должное литературному таланту Максима Кантора и советовали всем прочитать его эпохальный «Учебник рисования».
Незадолго до его смерти я дал Эдику замечательную биографию «Быт и бытие Марины Цветаевой» Виктории Швейцер. Он плакал, когда читал о страданиях, выпавших на долю великого поэта. Эта книга оказалась последней в его жизни.
Друзья собрались дома у Гали и Эдика на его 75-летие – 3 марта 2012 года. Народу, как обычно, пришло много. Он радовался каждому из нас. Эдик просидел за столом несколько часов, слушал, спорил. Ему оставалось жить всего 25 дней. Но некоторые из нас уверовали в силу его духа, в несгибаемый оптимизм и верили, что Эдику – как это было уже дважды за последние годы – снова удастся победить болезнь.
Мы с сыном пришли навестить Эдика за три дня до его кончины. Снова пошли «разговорушки» о России, о ее горестях и бедах. Он никогда не терял в нее веру. Эдик мне показался умиротворенным, спокойным, просветленным.
Мы оба выросли на реке Оке. Он под Серпуховом – в Тарусе, я под Каширой – в деревне Прилуки.
Художник Эдик Штейнберг – это видение. Видение поэтическое, музыкальное. Оно, видение, не слышит шума городского.
Его доброта к людям была очевидна. Не важно, кто это был: художник, рыбак, мастеровой. Сегодня многие наши общие знакомые говорят: «Не хватает Эдика». Его будет много в искусстве, а в жизни будет не хватать.
В 60-х годах в одной московской мастерской просматривали картины хозяина. Все обсуждали содержание (смысл) картины. Каждый интерпретировал по-своему. Вдруг раздался голос известного латиноамериканского художника Диего Риверы:
– Я не хочу понимать, что нарисовано, я не могу понять, как это нарисовано?!
Как нарисованы картины Эдика Штейнберга, я тоже не могу понять. Это какая-то ювелирная проработка всего: и холста, и линий, и кусков другого цвета. Авангардные картины 10–20-х годов кажутся эскизами работ Эдика.
Тончайшая отработка фактуры холста, тончайшие цвето(свето)сочетания поверхностей, элегантные линии и росчерки. Все это практически сделано с ювелирной точностью.
В 60-х годах В.Л. Храповский (1893–1984), «профессор цвета» во ВХУТЕМАСе, сподвижник Татлина, рассказывал, что в их время очень ценилось качество нанесения краски на поверхность и, говорил он, не надо искать какого-то необыкновенного содержания в татлинских «Новобасманах». Это все были попытки наилучшего нанесения краски на поверхность. Вот именно, по его словам, этим славились «хорошие» иконы. Наверное, этот путь через полвека и подхватил Эдик Штейнберг.
Это пустые поверхности, как бы одного цвета, поражают точностью своего существования, ювелирной отделкой поверхности. Эта ювелирность скорее относит его живопись к художникам типа Гольбейна или Терборха, чем к современным мастерам. Я в данном случае говорю больше о картинах периода после 1990 года, хотя это можно сказать и о некоторых более ранних картинах.
В Возрождении особенно ценились художники, которые писали «фона», это считалось отдельным искусством. Этим искусством в совершенстве владел Эдик; все его «фона» – это живые красочные поля, кажется, что он мог просто закрасить холст одним цветом и это был бы шедевр. Я как-то очень внимательно рассматривал поверхность холста Эдика и так ничего и не понял. Мне казалось, это не кисть наносит краску на холст, а он сам покрывается краской каким-то неведомым способом.
В 2006 году я впервые вошел в твою мастерскую, в то время я готовил монографию о французском художнике-абстракционисте, известном своим периодом «белое на белом». Познакомившись с твоими работами, я перешел от лирического белого 1950-х годов, которое хорошо знал, к тому геометрическому белому, которое ты писал тогда и которое я открывал для себя. Я пришел в восторг. Я рассказывал друзьям, что мой сосед по лестничной площадке – великий художник. Еще не осознавая до конца, кем ты был и каким ты был. Мне нравилась твоя манера, голос, твоя жена, ваш образ жизни, ваша история. Мы подружились. В этом – большая заслуга Галины. Потом я приехал к вам в Тарусу, где начал тебя снимать. Я это хорошо помню. Это было вчера. Твоими первыми словами было: «Для нас, русских, смерть – это любовь, это память». Неплохое начало…
