Я продолжал тебя снимать, и постепенно ты давал мне ключи к твоему геометрическому языку, живописи, через которую проходят бесконечной чередой – в акварели и масле, на велени и льне – квадраты, кресты и круги, персонажи и символы, в которые ты вдохнул жизнь.
После твоего ухода Галина отдала всю себя увековечению твоей памяти с той же энергией, с какой она шла с тобой по жизни – с того самого дня, когда ты в 1966 году поселился у нее около станции метро «Аэропорт». В то время друзья звали вас «Маневичи», пока вы наконец не стали «Штейнбергами»…
Сегодня Галина – твоя память. Эта книга, которую мы задумали еще при твоей жизни, повествует о тебе и твоем творчестве с 1990 года, с той поры, как вы стали жить зимой в Париже, в мастерской на улице Кампань-Премьер, где в течение более двадцати лет ты писал картины по шесть месяцев в году, а летом – в Тарусе, где ты работал меньше. Ты давал себе передышку. Ты виделся с друзьями. Я с ними познакомился. Там были и интеллектуалы, и известные художники, и простые люди, которых ты тоже любил. Ты ловил рыбу, медленно плывя в алюминиевой лодке, блестевшей на солнце. Ты копался в огороде. Ты любил прикасаться к земле. Ее много в Тарусе, где проселочные дороги изрыты ямами, через которые приходится перепрыгивать. Твои темно-коричневые краски видны в этой глинистой почве, то влажной и скользкой, то сухой и растрескавшейся. Ты не хотел, чтобы твою улицу залили асфальтом. Она так и осталась грунтовой.
Ты практически родился в Тарусе, ты с ней неразрывно связан. Ты одновременно и ее сторож, и маяк. Скоро там будет музей Эдика Штейнберга. Галина создаст его в красивом деревянном доме, где была твоя мастерская. Ты говорил, что это пространство, одновременно новое и пронизанное стариной, идеально тебе соответствует. Это было не только место для рисования, но часть твоей истории, твоей идентичности и личности. И оно станет одновременно и традиционным домом-музеем, и мультимедийным и виртуальным музеем, постоянно эволюционирующим, посвященным твоему творчеству, твоей жизни, твоему геометрическому языку. Благодаря Галине оно станет, как она это устраивала везде, где бы вы ни жили, местом встреч и дружеских бесед.
Мы с тобой придумали свой язык, все лучше понимали друг друга, в особенности в последнее время, когда кое-как ковыляли до «Распай Верт» выпить чашечку кофе и съесть круассан. Через неделю после твоей смерти «Распай Верт» перестроили, он превратился в бездушное заведение под названием «Жокей». Ты не захотел бы зайти туда. Да и я в нем больше не бываю. Как и другие завсегдатаи, останавливавшиеся там во время прогулки с собаками, которых ты любил гладить: болонку консьержки с бульвара Распай, пуделя жены слесаря, грифона из бистро «Буйная мамаша»… – весь этот зверинец, бегавший по нашей маленькой, но знаменитой улице Кампань-Премьер…
Ты ушел от нас в марте 2012 года, незадолго до столетия «Черного квадрата». Нормально, как сказал бы ты, поднимая глаза к небу. Еще в 1979 году ты тайком праздновал столетие Малевича. Ты писал, что «Черный квадрат» – это крайняя степень одиночества. Твоя жена Галина говорит, что это – камень. Сам Малевич считал этот холст, размером восемьдесят на восемьдесят сантиметров, иконой, и с 1915 года он по-прежнему вызывает бурные споры.
Является ли «Черный квадрат» по-прежнему иконой в начале XXI века?
Думаю, что да, и более, чем когда-либо.
Если бы я с тобой не познакомился, я вообще не думал бы об этом.
Я был твоим соседом по лестничной площадке и стал попутчиком – то режиссером-биографом, то сиделкой, до последних минут и даже после.
В маленькой деревянной церкви Серафима Саровского на улице Лекурб отец Николай, приходивший за несколько дней до того в мастерскую причастить и соборовать тебя, произнес очень благочестивые слова, а потом, что меня очень удивило, небольшую речь, достойную вдохновенного искусствоведа. На следующий день мы с Галиной улетели в твою родную Россию, куда повезли тебя в закрытом – в принципе навсегда – гробу.
В Москве, в домовой церкви при Третьяковской галерее, я лишний раз убедился в том, кто ты есть и как к тебе относятся. Там было такое количество позолоты, что на твое фарфорово-бледное лицо лег янтарный оттенок. Согласно православному ритуалу твой гроб снова открыли. На меня это произвело большое впечатление. Я был взволнован. Я хотел бы, чтобы это осталось между нами. Но меня попросили снимать. Для других. Для будущего.
