Сегодня 13 января, русский Новый год, но я совсем забыла бы об этом событии, если бы моя подруга Эля не поздравила меня по телефону из Москвы. Я вернулась из госпиталя от Эдика, как всегда уставшая и переполненная отчаянием. В моих ушах стоят его фразы, которые он между приступами произносил почти шепотом, так как ему было трудно разговаривать, он повторил несколько раз: «Я не хочу цепляться за жизнь. Галочка, я чувствую, я из этой ситуации не выскочу. Позвони в Тарусу, узнай, как там наш кот Шустрик». Этот кот прибился ко мне в конце сентября, когда состояние здоровья Эдика начало резко ухудшаться, и мне думается, что с этим котом Эдик связывает свое пребывание в здешнем пространстве. Он в каждом событии ищет свой потаенный смысл. На второй день своего пребывания в госпитале Кюри он захотел причаститься. Это ощущение своего конца вернуло ему или погрузило в великий смысл этого литургического акта. Ибо уже почти двадцать лет недостаточно прозрачная жизнь церкви, той видимой институции современной Московской патриархии, оттолкнула и насторожила его. Хотя всегда повторял: «От Бога не ушел» – и от помощи по восстановлению храма в Тарусе не отказывался. И из Парижа перевел довольно значительную сумму на покрытие пола в соборе Петра и Павла. Мудрый, трогательный, чуткий отец Николай сразу же предложил свою помощь, узнав о тяжелом состоянии Эдика. Он пришел в госпиталь и причастил его, словно услышал его призыв о спасении. А затем позвонил мне, чтобы меня успокоить. Он сказал, что исполнил свой долг, затем побеседовал с Эдиком и добавил, что любит нас обоих, как своих детей. Вообще встреча с отцом Николаем – это одно из тех благодатных явлений, которое поднесла нам парижская жизнь. Еще в Тарусе, среди этих кошмарных ночей, Эдик, сидя на диване, когда ему не удавалось хотя бы на час заснуть, он периодически заговаривал о близости своего конца, но первый раз так просто заговорил в госпитале Кюри об устройстве его могилы. Черная плита с крестом и датами рождения и смерти.
15-е. Была в церкви. Сегодня престольный праздник – Серафим Саровский. Разговаривала с отцом Николаем, он сказал, что найдет время причастить еще раз Эдика. Храм был переполнен. Во время литургии, как всегда в этом храме, когда служит отец Николай, ощущается благодать и вдохновение. Только я со своим горем и беспокойными мыслями разрушала праздничную гармонию. Волнения были не напрасны. От вчерашнего состояния самоуглубленности, удивительно ясного мышления, видимо, от физических жутких страданий вдруг появился удивительный экспрессивный взгляд. Совершенно обнаженная тощая грудь и рваный поток сознания. «Ожидаю революционных событий в России, листовки, печатный станок». И далее: «Срочный визит на кладбище Женевьев-де-Буа. Необходимо зажечь всем свечи и не забыть Николая Бердяева – он на другом кладбище» – и тому подобное.
17 января. День, очень тяжелый для него. Накануне он попросил врача дать ему что-нибудь, чтобы он мог поспать. Ему действительно что-то дали, но он не спал по-прежнему всю ночь, задыхался. Его переносили с кресла на кровать и обратно, давали аэрозоль для дыхания, поэтому он все время хотел спать на следующий день, ощущая головную боль. Не хотел совсем есть и дважды, сначала мне, а затем Саше Аккерману, который часа в три или четыре пришел, сказал: «Вы не видите, я же умираю». Мы пытались его убедить, что в прошлом году его состояние здоровья было более страшным. Он был пятнадцать дней в коме и после этого еще три дня в реанимации. Теперь его медицинские показатели намного лучше, у него есть возможность подняться и вскоре встать на ноги. Но, видимо, эта столь длительная веха его физических страданий убила в нем привязанность к жизни. Постоянно проявляя интерес к России, он теряет надежду на выздоровление. Однако напомнил мне, чтобы я звонила в Сэвр и просила, чтобы привезли тарелки, эскизы к которым он делал уже будучи тяжело больным.
