В воскресенье, 22-го, я первый раз проснулась с рассветом и не могла понять, в чем дело. Я подумала, что поменяли освещение на улице, ибо почти все дни я просыпалась в темноте. Все дни по-разному, но где-то между вторым и пятым часом. Поняв, что уже девятый час, я быстро встала и поехала в церковь к исповеди. Отец Николай обещал еще раз причастить Эдика. Еще раз сказал мне, что он его любит, что он мыслящий и глубоко думающий человек. Я после причастия с легкой душой и греческими закусками на такси отправилась к Эдику. Он поздравил меня с праздником и причастием, но почти ничего, кроме баклажанной икры, не захотел есть. Весь день он мучился, не мог дышать, несколько раз пытался заснуть, и в тревоге просыпался и что-то тихо бормотал. То видел Нею и вспоминал, что она и ее два брата ушли из жизни один за другим, и спрашивал меня, где они похоронены. То вспоминал кота Шустрика, который прибился к нам осенью в Тарусе, а теперь живет между домом и улицей под присмотром Иры Филимоновой, которая ежедневно приходит проверять наш пустующий дом. В этот день он несколько раз повторял мне, чтобы мы узнали у врачей – можно ли его еще ненадолго подлечить. Если нет, то не хочет мучиться в больнице, а хочет домой, умирать дома. Эта тема звучала навязчиво в его устах почти целый день. Несколько раз он повторял еще, чтобы я шла домой и отдохнула. Я же дожидалась кинезиста, который пытается облегчить ему дыхание. Удивительно трогательная девушка, она с такой заботой и нежностью работала с ним почти час, но, к сожалению, не добилась успехов. Правда, позднее ему стало немного получше. Я потушила свет по его просьбе в палате и медленно побрела домой. Долго ждала автобус у Люксембургского сада. Автобус был переполнен, в отличие от парижских улиц, – они были совершенно пусты. Я – любитель пустоты – вдруг неожиданно ловлю себя на мысли, что пустота – это тревожно и печально, особенно если ее сравнить с субботней автобусной оккупацией. В этих автобусах приезжали в Париж турки, устроить манифестацию по поводу геноцида армян, который, наконец, официально признала Франция, чем вызвала бунт и гнев турок.
23 января. Сегодня я попросила Анику пойти со мной в госпиталь к одиннадцати утра, чтобы встретиться с врачом и задать ему целый ряд вопросов. Во-первых, когда мы пришли, меня удивил вид Эдика. Он был довольно спокоен, сказал, что неплохо спал, но боится есть и пить, чтобы не началось его это странное задыхание. Врачи нам отказали во встрече, сказав, что мы и так их постоянно отвлекаем вопросами, что меня повергло в крайнее уныние. А Аника и Саша Аккерман, который тоже пришел навестить Эдика, поболтав с ним несколько минут, пошли по своим делам. Эдик же решил поспать, а я пошла по его заданию за китайским супом с равиолями и баклажанной икрой от греков. Икры не оказалось, но отменный суп я принесла. Эдик съел штук пять равиолей и сказал, что он сыт. В это время ко мне подошли из социальной службы двое людей и сообщили, что завтра утром рано Эдика переведут в другое место. Это недалеко, в 15-м районе. Да, это не близко, но это, слава богу, Париж, а не Бринуа – за 50 километров, куда я моталась ежедневно с кем-то из друзей то на машине, то на эроэре с Сашей Аккерманом, то на такси, зарезервированном галереей. Эдик не очень рвется в это новое заведение, он предпочитает быть дома, как в прошлом году. Я же, узнав о новом передвижении, решила во что бы то ни стало встретиться с врачом и узнать их последнее заключение.
Проверив последний анализ крови и не найдя в нем инфекции, они отменили антибиотики и наклеили ему на спину пластырь, сушащий мокроту. Видимо, поэтому Эдик и был спокойным, но врачи нам не обмолвились об этом. Надо сказать главное – я стала на своем косноязычном французском добиваться ясности и сказала, что Эдик очень сильный человек и он тоже должен иметь ясность. Тогда она сказала мне, что вспышка температуры от рака и они сделали все возможное, чтобы избавить его от инфекции и немного укрепить сердце. Когда я спросила, сможет ли он ходить, что больше всего его беспокоит, она мне ответила, что он слишком слабый и хрупкий. Действительно, я не чувствую у него прослойки того, что называется телом. Это кости, обтянутые кожей, но удивительно живой проницающий взгляд и постоянно работающий мозг. Он опять спросил меня, зачем ехать в другой госпиталь, если лечить его уже не будут. «Не сделать ли, как год назад, госпиталь на дому». Я сказала, что ему нужно теперь учиться ходить и, наверное, в новом госпитале он попробует это сделать. Он спросил меня о тренажерном зале. Я ушла домой, чтобы подготовить его вещи к переезду. Договорилась с Таней Коваленко, что она приедет к полдевятому утра и поможет мне взять все вещи с собой, ибо в машине, в которой перевозят больных с капельницами и другими приборами, нет места для посторонних вещей.
