8 февраля. Среда. Легкий снег. Я уже несколько дней не записывала. С одной стороны, была суета в палате у Эдика. В воскресенье и понедельник к нему приходили по шесть человек в день, что не только ему, но и мне тяжело было вынести. Разболелась печенка, я перестала пить свои витамины и обезболивающие и поняла, что у меня произошла полная потеря сил. Повсюду боли, прыгает давление, передвигаюсь в тумане. Однако в воскресенье перед госпиталем была в церкви. Говорила с отцом Николаем, он, как и в прошлом году, моя главная духовная поддержка. Когда я ему сказала, что Эдик рвется домой и что мне делать, в том состоянии, в котором он, это невозможно, отец Николай велел мне не думать и не строить планов, а молиться. Тем более, как он сказал мне, Эдик «Божий человек» и находится под Божьим попечением. Это была неделя о «мытаре и фарисее». Эдик никогда не был фарисеем, ибо всегда был человеком натуральным. Как заболело и защемило сердце, когда я услышала из уст отца Николая из алтаря среди поминаемых о здравии имя болящего Павла. Когда я рассказала Эдику, что отец Николай назвал его «Божиим человеком», то услышала очень простодушный ответ: «Я ведь ничего никому плохого не делал». Воскресенье и понедельник были, видимо, очень тяжелыми для него. Приходили Жиль и Саша Аккерман, Таня Максимова с Сережей Ходоровичем и Надя с Фредом, которые затем завезли меня домой, ибо я совсем снова начала распадаться. Боли повсюду и полное отсутствие сил. Разговаривая со всеми, не знала, откуда их черпала, когда мы оставались одни, он мне постоянно повторял: «Где я буду умирать? Я хочу умирать в Тарусе. И сколько нужно находиться в госпитале?»
К сожалению, это была моя последняя дневниковая запись, сделанная немногим более чем за полтора месяца до его смерти.
Наш день начинается первым лучом света, проникшим в окно. Март кладет мне на плечо мохнатую лапу, и я открываю глаза, вспоминаю все разом. Он повизгивает, пока я одеваюсь, и так счастлив бывает утру, тому, что я тут же откликнулся, морозу, гремящему под ногами, стуку дятлов, дружно берущихся спозаранку за свое дело, снегу, в который кидается, как в реку с крутого берега.
Потом я вхожу в дом и сквозь треск пылающих уже в печи дров различаю поскрипывание холста под мастихином. Картина возникает не медленно и не быстро – у нее свои сроки, как у всего в Божьем мире, и я понимаю, что Эд не в силах ускорить или затормозить ее. Я увидел, как она рождается, возникает в линиях и штрихах, наполняется светом, проступающим изнутри холста. Для меня это очевидно, я ловлю себя на том, что, заглянув за мольберт, всякий раз поражаюсь пустоте изнанки. Свет наполняет холст – ничто само по себе не имеет цвета, и я понял внезапно, что ведь и то, что мы понимаем о мире, понимается нами лишь потому, что освещается проникнувшим в нас все тем же светом. Я увидел, как то, к чему я все шел и шел, оступаясь, путаясь и сбиваясь с дороги, открывая в себе сам, вычитывая в подброшенных, возникавших на столе книгах, встречаясь с человеком, которого, не зная, так жаждал увидеть, – все это является на моих глазах на холсте с такой простотой и естественностью, что лишь для других представляется некой условной формой, а на самом деле это единственная возможность существования моего товарища.
Все, над чем я бился, пытаясь стряхнуть с себя годы привычки, дешевого скептицизма, невежества и заскорузлости, направленной в бессмысленность мысли, ничтожного, но такого заманчивого пути красивого и чистенького преуспеяния, весь тяжкий до отчаянности, страшный в своей необратимости опыт; все, о чем долго и утомительно повествовал в своей книге, рассказывая, через что надлежало пройти, чтобы поверить и услышать, увидеть и почувствовать, а как выяснилось, оно всегда жило и дышало во мне под спудом чужого и случайного, открывается здесь так просто и гармонично, что кажется – холст колышется от проникающего его света, являя внятность любой, самой сложной мысли или ощущения.
Картины рождаются передо мной день ото дня, одна за другой, наполняя все вокруг светом, и сегодня, когда к концу подходит и моя работа, меня переполняет благодарность художнику, ибо реально ощущаю, как свет, исходящий с холста, не просто наполняет комнату, но проникает в меня.
Как ни странно, ироничный парижанин в белой рубашке апаш и мужичок, сидящий на завалинке с самокруткой в зубах, – одно и то же лицо, Эд Штейнберг, российский живописец, чьи полотна сегодня находятся в крупнейших европейских и американских музеях и чьи персональные выставки стали явлением в мировой изобразительной культуре.
