Твоему письму я был очень рад, но, зная твою нелюбовь к письмам, не осмеливаюсь просить немедленного продолжения. Напишите хоть несколько слов, а там как будет настроение и время. Хорошо бы и Галочка написала, если будет минута.
Целую вас.
4
Дорогой Светик, я только что вернулся из деревни, где пробыл неделю, сажая всякую всячину. Получил твое письмо и сразу отвечаю. Проехав благополучно туда и обратно почти полторы тысячи километров, уже в Москве на повороте на Садовое кольцо, в меня въезжает (в зад) таксист (и в результате!), буду две-полторы недели чиниться. За что такое наказание, это еще к моему вынужденному проживанию в Москве – в деревню я могу попасть обратно только лишь в июле. «Дела, брат, дела – никому не нужный триппер» – как говорил мой покойный папа. Я бесконечно привязан к деревенскому дому. 15 лет прошло, как я открыл это прелестное место – Погорелку – от слов «гора на гору». А на сегодня – это кладбище. Вот так. И все же что-то мне и сегодня открылось. Возил я двух старух и себя на ключик, где жил и молился местный отшельник, дедушка Герасим. Вот и никому не ведомый старец – сегодня является жизнью после своей смерти. Воистину велика тяга к добру и свету. Место, куда мы приехали, тихая красота. Мир красотой спасется – не об этом ли месте говорил Ф. М. Достоевский. Представь себе, Светик, ручей, текущий внутри двух холмов, внизу ключик, а вверху три креста, и голубое небо, и стоит стол. А все, как во сне – ни пространства, ни времени. И все это реально (нюхаешь даже) – и земля, и небо, кресты, ключик, зажженные свечи и обрывочные слова молитв. Давно я не переживал подобное – только как это выразить художественно – а может, и не надо. Правда, Христос – Бог убогих и гонимых. И там же я увидел Божью любовь к ним. Инвалиды, живущие неподалеку, – это они прислуживают месту, где времени нет. Вот так, Свет, – немота, тишина и красота зачеркивают гримасы и карнавалы современной цивилизации. А сколько таких тайн на нашей матушке-земле. И этим воистину спасаемся. Ведь такое открылось лишь после моего 15-летнего проживания в этих краях – да и то, что я сделал попытку (в творчестве) приоткрыть занавес местной жизни. Начало было в 1982 году, потом двухгодичный перерыв – и полтора года я что-то немножко понимаю. Кладбище? Да, кладбище – но сказано, что мертвые воскреснут. Музыкальность тишины – без современного языка не мыслю – и сие иллюстрирую словом. Получается подобие нотного листа или наброска из альбомов. Может, и похоже на письмо. Только это все в красках. Сегодня это все – мой дневник, и пространство, и время – где я нахожусь. Хочу исключить художественное ячество. Авось хоть что-то получится. Это родилось во мне – а не придумалось. А в Москве – таксист, площадь Прямикова, две машины, «Волга» и «Москвич», два дурака за рулем (50 и 25 лет) – и это все придумано, хотя придется две недели бегать и чиниться. Светик, действительно я не люблю писать письма, но хочу полюбить их писать – для тебя. Я очень безграмотен, и приходится написанное переписывать. А это кошмарный сон.
Про рыбалку у вас я ничего не понял, но приеду и разберусь сам. Если не поймаю то куплю, а скажу, что поймал, – подумаешь. Как ты себя чувствуешь, как твоя половина? Вдвоем все-таки легче прожить это время. У Гали обострилась астма. Она, видимо, становится хроником, но дом наш крепок под ее опекой и пока способен иметь за столом гостей. Только бедная собака с трудом двигается и с трудом дышит. Я надеюсь на ее и свое оживление в деревне. В Москве жара, как в парной, но, увы, хоть считаю каждый день и ничего путного не делаю – еще жить можно. Будет совсем туго, все брошу и убегу – куда глаза глядят. Люблю осень, зиму – можно работать, работать – и все начинать заново. Дорогой Светик, большой тебе поклон, такой же твоей половине. Люблю тебя и всегда помню нашу совместную жизнь в Отдыхе. Если что не так, то прости. Целую тебя, Зою.
5
Эдинька, дорогой, я очень, очень рад твоему замечательному письму. Ты в нем какой-то другой, молодой и восторженный, а то ты всегда себя прятал, может, и правда, ключик так тебя перевернул, заставил открыться и видно, что ты найдешь эти ноты, эту тишину и благодать в живописи. Тот самый свет, который… я смог увидеть на твоем холсте и записал это своими корявыми словами. Но, а история с машиной, это те самые «гримасы», которыми Бог учит нас, чтобы мы не зазнавались и помнили, где живем.
