Дорогой Феликс, получил от тебя большое письмо. Я послал тебе сразу, как только ты объявился в Коксе, – тоже, но, увы, почему оно не доехало до тебя – трудно понять. Может, так же оно затеряется, как судьбы людей (наших знакомых) 60–70 годов. Ты очень правильно понял свою жизнь, как знаки, которые заранее предопределены и даже больше. Мне думается, что в этом судьба и человека, и художника. Казимир Малевич – это не просто «Черный квадрат», а история нашей любимой России. И Малевич умирает в черном квадрате, чтобы заново родиться. Нужно умереть, чтобы родиться, – истина, рожденная жизнью. Любовь, да я никогда и не сомневался в наших отношениях, но, увы, мне (да и тебе) не хватало просто терпимости. Тут сам черт что-то перепутал – а где юмор. Русская поговорка «От сумы да тюрьмы не зарекайся» – есть сегодняшняя правда – любовь к ближнему.
Что у нас происходит. На Пушкинской наша бедная собака постарела, и, видимо, конец неминуем. Мы ее как-то подняли (эту хозяйку жизни), теперь на кровать ее приходится втаскивать. Она рычит, но не кусает. Кусала она только своих хозяев и покровителей. За два дня до смерти Марта я с ним разговаривал, гладил его, и он вильнул хвостом, потом лизнул мне руки. Почему у Ноя нет собаки – очень и очень странно и несправедливо. Видимо, собакам дано право – вечного Жида.
Год весь я неплохо работал, кое-что выудил из прошлогоднего года летом. Становлюсь примерным «передвижником». Галочка кое-как скрипит и что-то колдует. Пора выезжать в Погорелку – а то сгоришь от усталости после зимней пустоты-спячки.
Хочу к вам приехать осенью. Исполни для меня маленькую просьбу. Что мне нужно привезти из рыболовных снастей? Мне кажется, что неплохо откушать местной рыбки при встрече. Если не трудно тебе, то мою просьбу уважь. Старичок, неплохо и тебе научиться этому милому делу. Рядом река бывает не всегда.
Как ты себя чувствуешь? Физические силы ох как нужны, в том числе и для того, чтобы собирать грибы.
Когда мой папа умер, я увозил его из города Кимры Калининской области. Это старый русский город, не тронутый современностью, есть храм, и от Москвы 2–3 часа ходу. После Кокса вам где-то нужно жить. Я хочу с Витей поехать туда. Меня этот город удивил, но первый взгляд не всегда бывает верный. Важно не то, что ты видел, а чего не видишь. Но подумать об этом неплохо. Время летит в наших годах быстро, но я немножечко вильнул в другие дебри.
И еще о себе. Квартира на Пушкинской пока на месте. И, конечно, уезжать из нее неохота. В мастерской скоро и двинуться будет трудно – вся забита работами.
Была выставка на Крымском (в доме художника) «20 годы и современность». У меня повесили одну из последних работ. Вторую сняли (памяти В. Вейсберга, 1985 г.), причем сняли сами художники. Место это «престижное», но я получил немного комплиментов в свой адрес. Может быть, мое упрямство (НЕ Я) получает «адрес и крышу» – место для чего я работаю более 30 лет. И еще я выудил от показанных мною работ, что терпение и терпимость – два близнеца, а стиль художника – его жизнь. И одна жизнь и юридически, и нравственно имеет право (данное Богом) на автономность. Я не хочу сказать, что «выхожу один я на дорогу», это сказал русский гений. Но он это сказал, не обладая манией величия и зная Творца. Опять эти проклятые вопросы жизни и жизней.
Прости меня Феликс, что я большой путаник и что себе изменять не хочу. Но грех жаловаться. Возраст мой подходит к 50, и я до сих пор живу (вспоминая весенние ледоходы и льдины, выброшенные на берег Оки, ох как это было давно). Помню очкастого интеллигента с молодой собакой на поводке, потом превратившегося в ту же льдину, только теперь выброшенного на берег реки с другим названием. Образ этот мне продиктован твоим письмом – а это так. «Страшная штука – жизнь», – говорил папаша Сезанн.
Целую тебя, Свет, и надеюсь выпить с тобой и откушать местной рыбки. Целую дорогую Зою. Что нужно Вам – пишите. Дети и внуки ваши – очаровательное семейство. Целую Вас – Ваш Эд.
Прости меня за ошибки в письме, и ты пиши разборчиво.
2
Дорогие Галочка и Эдик!
Я зачем-то ждал письма от вас, хотя сам хотел написать сразу. Это никак не было гордостью или состоянием в том – нужно ли вам мое письмо. Просто так, вроде бы, положено по протоколу; потом Витя сказал, что Эдик написал большое письмо, и я ждал его уже вполне конкретно.
Письма нет, оно могло пропасть, хотя, словно бы, все письма доходят. Очевидно, следует посылать заказным, больше шансов. Как бы то ни было, у нас не те отношения, когда возможно чиниться, и «протокола» уже нет и никогда не было, а есть только любовь, которая, несмотря на все, порой непростые наши отношения, однажды возникнув, никогда не иссякала, а как мне думается, становилась все более глубокой.
