Я хорошо помню первую нашу встречу в Тарусе, убежден в том, как важна была мне наша сразу окрепшая дружба и какую роль сыграла она в моей судьбе. Сам новый для меня и удивительный в ту пору стиль отношений, сама возможность жизни и творчества в Реальности и многое другое, что в тебе в те годы меня поражало. Наверное, потом многое увиделось иначе, а слабости близких замечаются острее, чем слабости собственные. Но чувство осталось навсегда, оно никогда не уйдет, и ему – этому чувству я обязан многим. Жизнь была во многом разная, она сводила и разводила нас, но, повторяю, чувство и убежденность в чувстве ответном всегда оставалось. Поэтому мне так просто и радостно было всегда приходить к вам, никогда не было трудно, даже после долгих расставаний и тяжелых разрывов. Просто я знал, что вас люблю, и никогда не сомневался в ответной вашей любви.
Мне это было важно и в минувшем году. Это был трудный, но для меня, без сомнения, необходимый опыт, сегодня я и представить не могу себя вне его. Попросту говоря, мне в натуре недоставало того, что коснулось меня еще в детстве, обожгло, а потом ходило рядом всю жизнь – тюрьма. Хотя было бы противоестественно и всего лишь тщеславие, если бы я того хотел. Но Бог сам знает, что нам нужно, и это Его знание необходимости для меня того, что случилось, я ощутил и понял мгновенно, в первые же дни. Быть может, поэтому мне и было просто в самом трудном, остальное всего лишь ступени в тех лестницах, которыми ты там идешь, а когда на подъем не хватает дыхания, это всего лишь слабость, чисто физическая или поверхностно-душевная, и ее легко преодолеть тем главным пониманием. Но на каждом новом марше той лестницы тебя ждут открытия. Вот скажем: твоя беда – пустяк в сравнении с бедой того, кто рядом, тех, кто рядом (а их множество); с тебя сползает, как шелуха, множество, ставших за долгие годы привычной одеждой, представлений о жизни; даже твоя главная защита, щит, броня – воспоминания о близких, дорогих тебе людях и событях – уходят, растворяются, ты уже знаешь (сначала только интуитивно) – об этом нельзя, тут опасно. Та самая душевность, которая всегда казалась защитой, становится заманом, за ней бездна, в которую ухнешь, не выберешься. Легкомысленная убежденность в собственной удачливости, ставшая второй натурой, всегдашняя надежда – авось, пронесет или как-то, но обойдется, как всегда, кончится хорошо, сменяется уверенностью – будет только хуже. И еще многое другое, принципиально новое, незнакомое, чужое и странное. И ты понимаешь, сначала не умом, а каким-то чувством, что истинная надежда только в том здесь, что если ты не изменишься именно в этом направлении, если не доверишься этому еще не осознанному тобой чувству, не откажешься от шелухи и привычной одежды – пропадешь. Другими словами, если ты не поймешь – никак литературно, а на самом деле, что ты умер, то ты покойник, а потому нет и быть не может пустой надежды на жизнь прежнюю, если этого с тобой не произойдет – ты погиб. Но зато, если это произошло, все становится на свои места. Ты внезапно оказываешься в каком-то удивительном мире, тебя окружают люди бесконечно несчастные, и ты их не можешь не любить, потому, как совсем реально, в натуре, а не в книге, понимаешь, видишь, как страждет в них Тот, Кто задумал о человеке совсем иное. В какие-то моменты ты даже становишься счастлив от того, что ты здесь, с ними, тебе страшно, что ты мог их не узнать и не разделить с ними то, что тебе положено – пайку и шконку. Т.е. новый мир, в котором ты оказался, на самом деле, значительно более глубок. И тебе уже не жалко мир прежний, как не жалко сползшей с тебя шелухи, они не были нужны, они не для жизни, а для чего-то, о чем и вспоминать неловко. Причем все это никак не самозащита и панцирь, одеваемый всего лишь на время для того, чтобы конкретно не пропасть, а потом, выкрутившись, поменять его на прежнюю шелуху. Это уже твой обретенный мир, ты не хотел о нем знать, радовался шелухе и занимался только тем, что украшал ее в зависимости от сезона. Теперь ты уже ни за что не вернешься к жизни прежней, ты всегда будешь зэком. Теперь навсегда.
