– В молодости у нас много ячества. Но потом ты понимаешь, что, помимо этого, есть еще история культуры, страны. Поэтому начинается отказ от ячества. Потом я крестился. Естественно, кроме «я», существует еще и «не я». Я до сих пор учусь. Я ничего не открыл. Я немножечко повернул содержание языка геометрии и ракурс в другую сторону. У меня нет претензии на открытие. Это смешно. Когда я столкнулся с американским искусством на выставке в Пушкинском музее, мне катастрофически это не понравилось – Ворхол… Я вдруг увидел, что это такое же искусство, как в Манеже. Я это ненавидел. Я это не люблю. Не люблю материализацию языка и плюс к этому какая-то странная идеология. Советская или имперская. Или еще какая-то. Тогда разразился скандал. Я помню, мы собрались все у меня на кухне. Кабаков, Гороховский, Витя Пивоваров были в восторге. В другой раз мы сидели с Мишкой Шварцманом. Я говорю: «Миша, ты меня поддерживаешь?» – «Конечно, это г…» Вот так он сказал. Царство ему небесное. Я пришел к этому стилю. В 1978 году у меня была выставка с Янкилевским. Тогда, после бульдозеров, открыли форточку. Нам разрешили сделать выставку. Первый раз я увидел на стенке свои картины. Я подумал: а они ведь к стенам-то не приспособлены. Это не картины для выставки. Но я получил успех среди художников. Галю встретил режиссер Юткевич и сказал: «Я каждый год по три раза езжу в Париж. Это странно, но я не видел такого языка». Хотя он и воспитан на авангарде. И до сих пор я это делаю. Потом началась перестройка, меня никуда никогда не выпускали. Один раз я пытался поехать в Прагу, но это было невозможно. Галю выпустили одну. В 1984 году приехал в Москву мой патрон, Клод Бернар, который обошел многие мастерские и сразу мне предложил сделать выставку. Я отправил его в Министерство культуры. А Бернару там сказали, что такого художника вообще нет. Он сказал, что только что у меня был. «Я у вас все куплю». Ему сказали: «Нет. Вы сделайте выставку Жилинского, а потом мы подумаем».
– Почему именно Жилинского?
– Бернар приехал как приятель Рихтера. Рихтер дружил с Жилинским. Он приехал смотреть Жилинского, но тот ему не очень понравился. Клод сделал маленькую выставку Жилинского. Я узнал об этом разговоре уже здесь, в Париже. Мне же Клод посылал открыточки, он писал, что надеется на выставку в Париже. Я к этому относился скептически. Но началась перестройка, он прислал факс, и я с большим трудом выехал. Я выехал с Галей, а они думали, что я удеру. Идиоты! Это 1987 год.
– Нас выпустили из зоны в 1987-м.
– Еще кусок жизни – Таруса. Родители расходятся. Мы уезжаем с Галей. Я оставляю брату дом. Говорю, что у меня нет денег, чтобы его выкупить. Мы прощаемся с Тарусой, и я покупаю за три тысячи дом в Ветлуге. У Мельникова-Печерского в его романе «В лесах» они едут из Нижнего Новгорода в Ветлугу. Я попадаю туда, но я ничего не знал про Мельникова. Я работал в областном театре, делал какой-то спектакль, и мне один актер говорит – вот есть место, шикарная рыбалка. Я приехал, закинул спиннинг и тут же вытащил щуку. Купил дом, взял две тысячи взаймы. Мы там прожили двадцать лет. Я каждое лето туда приезжал, жил по три-четыре месяца. Галя работала, приезжала в отпуск. Потом выяснилось, что в Ветлуге родился Розанов. В 1975 году деревня была очень живая – бегали лошади, бараны. Вдруг приезжаю и понимаю, что нахожусь на кладбище. Оставался пейзаж, а вокруг все умирало. Довольно страшная жизнь. Это беспоповцы, считали нашу церковь красной, отказывались воевать. Там целые деревни расстреливали. Очень тяжелая была жизнь. У меня рождается целый цикл «Деревня». Дневниковый цикл. Я писал картины, как поминальные записки. Потом я полностью от этого отказался. Я эту деревню как бы похоронил.
Когда же получил первые деньги, я вернулся в Тарусу. Поехал и купил себе дом. С 1987 года я живу в Тарусе и в Париже. Вернулся на родину. Я двадцать лет работаю с очень милым французом. Я иду против течения. Не люблю фотографии, соц-арт, пропагандистские картины. У каждого свое право. Франция стала уже пространством моей жизни. Конечно, не Франция, а эти улицы: Монпарнас, Распай… У меня были четыре или пять выставок в немецких музеях. Здесь – в Меце. Я сделал книжку Иосифа. Он написал стихотворение, а я сделал две литографии. Стихотворение, посвященное Веронике Шильц, он специально написал для этой книжки. Там только одно это стихотворение и две литографии для итальянского издания. Это было его последним творением. А с ним я познакомился через Галкину знакомую в 60-х, после его возвращения из ссылки. Мы были в Петербурге, дома у него были, он водил нас целый день по городу. С Володей Максимовым я дружил.
– А Иосиф ведь чудно рисовал.
– Я не видел.
– Это рисунки поэта.
– Он ведь фотограф еще был?
– У него отец был фотограф, и он тоже умел это делать, но особенно не увлекался. У меня есть чудный рисунок, он висит у меня в Страсбурге. Когда я ездил к нему в ссылку…
– Вот 60-е годы, Таруса. Одна из картин этого периода висит сейчас в Третьяковке. Удивительно.
